ПАМЯТИ ПОЭТА, НАСТАВНИКА И ДРУГА

 

                                                                                                                              

30 октября 2015 года в своей московской квартире был убит большой русский поэт Виктор Гофман.

Поэты – настоящие поэты – рождаются и живут не для смерти. Поэтому, когда они уходят, боль утраты переживается вдвойне остро – как нечто для поэта противоестественное. Тем более, что смерть, когда бы не пришла, всегда приходит неожиданно – и слишком рано.

Виктора убили воры, проникшие к нему в квартиру, по-видимому, ради орденов и медалей его отца – ветерана Великой Отечественной Войны. Поэт погиб в расцвете творческих сил. Еще за месяц до этого я поздравлял его с днем рождения, а чуть раньше – рассматривал фотографии, присланные им из отпуска в Крыму.

До сих пор не верится, что его уже нет...

Я познакомился с Виктором Гофманом недавно, осенью 2014-го года, на вечере в ЦДЛ, посвященном памяти Александра Межирова. Он пришел за полчаса до начала вечера, я – тоже. Мы разговорились, я показал ему новый выпуск своего журнала "Менестрель". Виктор сразу заявил, что он человек придирчивый и очень строгий к чужим стихам, поэтому редко что-то хвалит. Но, полистав журнал, посмотрев мою подборку, даже начал что-то из моих стихов напевать. Дал мне свой телефон: "Я чувствую в вас поэта. Будем на связи". С тех пор все свои новые стихи я показывал в первую очередь ему – более взыскательного и точного критика найти было трудно, его вкус был безупречен.

Как поэт Виктор Гофман был превосходен – его стихи отличаются античной чистотой и полнозвучностью каждой ноты. Поэзия его подобна морю, поверхность которого абсолютно ясна, а глубина – бездонна. Но человеческие качества Виктора превосходили даже его талант (а это в литературных кругах – явление редкое). Он не стремился за публикациями и премиями, довольствуясь, как Тютчев, признанием в кругу друзей – самых взыскательных. Надеюсь, теперь к нему придет всероссийское признание... Его поэзия – для долгого пользования. Это – поэзия чистых нот, музыка для чистого слуха.

Не более чем за неделю до ЭТОГО я говорил с ним о предисловии к моей книге... Не получилось. Но я, как и вся литература, получили больше – Поэзию. И Свет.

Виктор Гофман был человеком баховского склада – как Тютчев и Заболоцкий. Он был мудр, чист и светел. Упокой его душу, Господи, в селениях праведных...

И пусть звучат в русской поэзии стихи его.

 

Андрей Козыре

Виктор ГОФМАН

 

(1950 – 2015)

 

ЭТОТ КРЕСТ НЕ ОТДАМ НИКОМУ

 

* * *

 

Так медлит снег, хотя пора настала.
Так беркут набирает высоту.
Так мчатся мимо станции составы,
тревожно громыхая на мосту.

 

Так дух свободный формы сторонится.
Так ветер моря в сети не поймать.
Так замирает белая страница
в сомненье слово первое узнать.

 

Так победитель Ганнибал при Каннах
глядит в огонь, неведомым томим;
и поутру среди холмов туманных
встаёт к войскам - и не идёт на Рим.

 

Так, может, сам Господь всего вначале,
создать решивший земли и моря,
чего-то ждал в возвышенной печали
и медлил всё - и, кажется, не зря.

 

Марлен

 

Зажившись в мире – хватишь горя;
и в пеньюаре голубом,
с бессонницей уже не споря,
стоишь, к стеклу прижавшись лбом.

 

Уже выхватывает крыши
расссвет сквозь утреннюю мглу...
На стенах- старые афиши,
афиши старые в углу.

 

Как по утрам встречать постыло
свои улыбочки со стен...

Как по пути тебя скрутило!
Как сморщило тебя, Марлен.

 

Из мёртвой жизни так блаженно,
так безнадёжно далеки

под медным солнцем смех Габена,

и в танках дымные пески.

 

Садись разглядывать подарки,

будить тоскою мужиков,

покуда льётся свет неяркий

у бесполезных пузырьков.

 

Санаторий

 

Старуха долго допивает чай,
оттягивая выбор после чая:
броди весь день, на лавочке скучай
или читай, над книгой засыпая.

 

Старик покорно ждёт, и трёт очки,
как ветеран – далёкую награду...
По вечерам – играют в дурачки,
а днём с туманной скукой нету сладу.

 

Ну, сколько можно обходить вдвоём
пригорок жалкий с рощицей сосновой;
и всё глядеть на тёмный водоём,
всё ждать и ждать кормления в столовой.

 

Кругом октябрь... Дорога в пустоту.
И скука по обочинам глухая.
Вот почему остывший чай во рту
она так долго держит, не глотая.

 

* * *

 

Словно небо вопрошая в муке,
в хрипе со слюною пополам,
разбросав беспомощные руки,
умирал Шаламов Варлаам.

 

Не на радость скорчился в кювете

вохровскому меткому стрелку,

не от дистрофии в лазарете,

не с блатной заточкою в боку.

 

А в спокойной, будничной палате
с вязаною шапочкой на лбу

на тоской искомканной кровати

завершал колючую судьбу.

 

Что тебе теперь стихи и проза,

радость пайки, отупевший страх?

Проступают борозды мороза

на тепло теряющих щеках.

 

Ну, а Ты, носившийся над бездной,

нас уже оставивший почти,

наклонись над койкою железной

и неверье страннику прости.

 

* * *

 

Этот крест не отдам никому.
Это бремя завещано мне,
как упрямая песня в дыму,
как пылающий голос в огне.

 

И, когда догорит на земле

тяжело развалившийся сруб,

я - как шорох в остывшей золе,

немота у запёкшихся губ.

 

Потому мне и ноша легка,

что со мной дирижёр говорит,

и над жизнью взлетает рука:

то взлетает рука, то парит.

 

      Замерзающий бомж

 

Где кружился?

Куда я бежал?

Вот я сложился,

как в маме лежал.

 

В чёрную стужу
Богу шепчу:
"Больше наружу
я не хочу.

 

Мучить негоже
на рубеже.

Господи, Боже,

вот я уже.".

"ПРОСТРАНСТВО СЛЕДУЮЩЕГО ШАГА..."

 

Чем отличается типовая многоэтажка от собора? Они могут быть сложены из одних и тех же строительных материалов, но разница в чём? В том, что первая – сооружение, а второй – творение. Такова же дистанция между настоящей поэзией и пустым рифмоплётством. Потому что "строку диктует" не чувство и не разум, а дух един, а он дышит, где хочет и вбирает в себя всё – от былинки до Галактики. А значит, и не спрашивайте истинного Поэта, о чём он пишет – слово "тема" отдает запрограммированной конъюнктурой...

Ирина Павельева – истинный Поэт, её стихи многомерны и полифоничны и требуют от читателя наличия культурного слоя, развитого музыкального слуха и – безусловно! – неплоского ума. Её сложные образные ряды, яркие, как вспышка лазера, метафоры, ритмические эскапады, высокий эмоциональный накал стиха – всё это инструментарий мастера, который бережно и виртуозно творит свой поэтический Собор. В нём много сквозного света, где слово парит, то осиянное лучом Солнца, то опалённое огнём боли и скорби, то уходя в себя, то снова вырываясь в этот страшный и прекрасный мир. Ирина Павельева предельно откровенна и открыта, и заведомо чужда тесных рамок привычного бонтона и политкорректности. Поэтому её стихи, о чём бы в них ни говорилось – о бабочке лимоннице или падшем ангеле Абадонне, о любви или войне, об осеннем дожде или о судьбе России – всегда глубоко личностны, всегда от первого лица, которое – если действительно свободно – способно и на нежный шепот, и на страстную проповедь, и на гневную отповедь.

 Ну а если кому всё–таки хочется задать сакраментальный вопрос: зачем вообще поэт пишет стихи, и Вы, милостивая Ирина, в частности? Я позволю себе ответить за неё (и других собратьев по перу): очень просто – чтобы постичь смысл Бытия, а иначе и незачем сотрясать божественный эфир. Но и постижение – только половина цели, а вторая – следование этому смыслу. Как же следовать? А вот так – по Павельевой – "чтоб сердцем выстучать в скале пространство следущего шага..."

 

 

Александр Лизунов,

член Союза российских писателей

 

Ирина ПАВЕЛЬЕВА

 

НЕ ЖГИ ПОСЛЕДНЕГО МОСТА

 

Стихотворения

 

* * *

 

 Опять усталое "прости",

 И жалко вскрипнула калитка.

 –С собою может дом везти

 Лишь тихоходная улитка.

 Звезда кочевий над душой

 Висит холодною медузой...

 И чемоданчик небольшой

 Дорога делает обузой.

 Уводит завтра во вчера

 Звезды таинственная сила,

 Чтоб всех гостиниц номера

 Душа квартирами не мнила.

 И если цепи и узда

 Надеты где забвенным часом,–

 Слетают горе и беда,

 Срывают, отдирая с мясом.

 –Чтоб вновь вперёд, сбиваясь с ног,

 Не слыша стона под пятою,

 На страстью пышущий манок

 Над воронёной чернотою...

 

* * *

 

 Я твоя прирученная кошка,

 Самая родная из зверей.

 Ты меня помучаешь немножко, –

 И к другим становишься добрей.

 

 Если ты умрёшь, хозяин, если...

 И меня тогда простынет след.

 Я тебе придумываю песни,

 Я тебя люблю сто тысяч лет.

 

 Если ты пришёл и хочешь плакать,

 Помни, я всё время под рукой,–

 Если не окажется любимой,

 Если не окажется другой.

 

 Чтобы вдруг ты не схватил ангину,

 Шарфиком раскинусь по плечу.

 –Я тебя и в счастье не покину.
Счастья твоего не омрачу.

 

* * *

 

 Ах, баюшки–баю,–

 С утра не далеко вам?

 –Мы будем все в Раю

 За полем Куликовым.

 –Есть слаще путь и боле

 Чужой заманчив край.

 –Но через это поле

 Ведет дорога в Рай.

 Всегда ведёт дорога в Рай

 Через вороний грай.

 –Перед последним боем дай

 Нам, Боже, "баю–бай".

 ...Уж десять лет, как спит солдат

 Под это "баю–бай",

 Но долгий сон – дорога в ад,–

 Смотри, не прогадай!

 ______

 Смотри, не прогадай – дай–дай!

 И где твоя страна – на–на?

 –Нет на тебе креста – та–та,

 В твоей спине стрела – ла–ла...

 

* * *

 

 Россия, – Наталья, Татьяна, Мария: стихия.

 И тихие воды, и годы лихие, а очи!

 А мощи святые и дикие сечи, а плачи!

 –И свечи: Людмила, Матрена, Любовь, Евдокия.

 

 Россия,– ракита, рябина, осина: лесина.

 –В хлеву животина, на сердце – кручина, а выше,–

 Вершина, судьбина, разгульное: "все это ваше!"

 А ниже скупое: житуха, кончина,– трясина.

 

 Затем так желанно: цветочка б, щеночка, сыночка!

 И в клеточку,– точка! –В совместное рабство от соски.

 –Россия свет Вера Надеждина – мать одиночка.

 А кто б поступил по–мужски,  рассудил по–отцовски...

 

* * *

 

"В чёрном–пречёрном доме..."

 детская страшилка

 

 В сером–пресером краю

 Сер городишко лежит.

 В сером понуром строю

 Местный сержантик дрожит.

 Русский, мордвин ли, казах,–

 Серой шинели пола,

 В серых сердитых глазах

 Стылая серая мгла.

 –Юности гаснут костры:

 Серая в сердце зола.

 Но до последней поры

 Серая мышка ждала.

 В сером–пресером окне

 В серые ждали дожди

 Серая мышка одне

 С призраком серой нужды.

 ...В сером–пресером дому

 Будет им встреча – гадай.

 Кто из них крикнет кому:

 "Где моё сердце – отдай!"

 

* * *

 

 Я плакала. Я ночью не спала

 От жара сердца, холода ствола.

 Долбилась чья–то музыка низами,

 И ужас со стеклянными глазами

 Катил Луну из тёмного угла.

 Душа темна, когда полна Луна;

 Мои друзья пропали от вина...

 Я первую звезду зову, шестую,–

 Но не заманишь в бездну их пустую:

 Куда–то делась целая страна.

 Надежды нет и веры нет уже.

 Россия спит в яичке Фаберже

 В пыли могильной в сундуке Кощея;

 Любови нет и Божьего прощенья,

 И закипают слёзы на ноже.

 ...Я долго целовала острый край:

 Сквозь башню зла душа просилась в Рай,

 Но с гуриями там гуляли черти.

 Тогда она взмолилась: "Только смерти,

 Беспамятства, – стонала, – Боже, дай!"

 ...Был судный день над чередою дней.

 Подал Господь чего ему видней

 Из вышней воли, невозможной дали.

 Но и не отнял этой честной стали

 И сокровенных замыслов о ней.

 

* * *

 

Ты думаешь, створки железных дверей

Нужны, чтоб людей отделять от зверей?

 –Но много надёжнее ямб и хорей

 Всегда отделяли людей от зверей.

 Не трогали звери, не путал и бес,

 Пока не пошли наши танки под пресс.

 –Тут бес и попутал: стучись головой

 В свой чёрный квадрат из брони лобовой.

 ...Ты трижды шестёрка при главной двери

 С лютующим зверем библейским внутри.

 Целуй его в жопу и будешь целей,

 Пока не отделят людей от нулей...

 

* * *

 

 Что с нами сделал этот век –

 Истерик, брызжущий слюною!

 – Мы так и сяк, мы бек да мек

 Над разорённою страною...

 С лицом отравленной княжны

 Прильну к плечу,– на загорелом

 Так пальцы женские нежны,

 Но нежность пахнет лазаретом.

 Всё пахнет ужасом, кругом

 Следы невидимого барса.

 В себе провижу и в другом

 Пустыню будущего Марса.

 Но, больше не к кому,– к тебе,

 Негодная к боям и дракам,

 В такой ребяческой мольбе,

 Не веря очевидным знакам...

 

* * *

 

 Смрад всех болот над градом у Невы.

 Костями его улицы мощёны.

 Живые там настолько не живы,

 Насколько мертвецы не отомщёны.

 Наш рок, Везувий в тихом уголке –

 Два имени: во тьме и в непокое.

 О, Нострадамус с шаром на руке, –

 На оба ль нагадал ты, на какое?

 –Непримиримо сшиблись имена,

 Одно – от камня, от воды – второе,

 И третьей смуты сеют семена,
Душевное разносят нездоровье.

 –Не надо столько камня и воды:

 Спасителен лишь только промежуток.

 Не надо столько веры и вражды –

 Пусть будет больше зелени и шуток.

 ...Я нынче по Пассажу покружу

 И тоже в шар хрустальный погляжу.

 Нет, лучше я на кошку погляжу

 И покружу тяжелой головою.

 И вытру слёзы тряпкой половою...

 

* * *

 

 Когда увидишь: тьма густа,

 Лишь неба край малинов,–

 Не жги последнего моста –

 Последний мост – Калинов.

 Прямые все ведут пути

 Всегда сюда по ГОСТу.

 –Давай, кивай, шути, шути,–

 К Калиновому мосту!

 Ах, ты хотел бы с миром, но
Уж тут – никак словами:

 Заждались, ждут тебя давно,

 Кивают головами.

 И супротивной стороны

 Не краше лева с правой:

 Из туши страшной толщины –

 По шее огнеглавой!

 И тьмы исчадья голова

 Страшней, чем та и эта,

 Но всех страшнее булава

 В руке у Сына Света!

 ...Сожги мосты и гарь отри:

 Цена на небе – грош ей.

 И лишь Калинов мост – внутри,–

 Оставь для славы Божьей!

 

* * *

 

 Солдаты фортуны – уходим в бега

 Затем, что не удалью пахнут снега,

 Размытые грязной водою,–

 Но пахнут позорной нуждою.

 Затем, что ни холодно, ни горячо,
И как–то у друга обмякло плечо:

 Годами – ни боя, ни схватки,

 Лишь игры в страшилки и прятки.

 И видится мне – наша рота в аду:

 Сложили оружие – в первом ряду,

 В середнем – гуляют с пальбою,

 В последнем – торгуют собою.

 ...Уходим в бега – ни за совесть и честь,–

 Прости же нас, Господи, если ты есть:

 Меняем не мутное – ясным,–

 Всю глупость – безумием частным.

 –Уходим в себя: ни души, ни огня.

 Земля моя, ты–то хоть любишь меня?!

 ...К подошвам всех ног прилипая,

 Глухая моя

 и слепая...

Михаил АНИЩЕНКО-ШЕЛЕХМЕТСКИЙ

 

(1950 – 2012)

Михаил Всеволодович Анищенко родился в 1950 году в Куйбышеве. Работал фрезеровщиком, слесарем, сантехником, сторожем, журналистом. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Первая книга стихов «Что за горами» вышла в 1979 году. Затем появились «Не ровен час» (1989), «Ласточкино поле» (1990), «Оберег» (2008) и другие. Печатал стихи в журнале «НС» (1999, №9; 2000, №5, 12). Лауреат Всесоюзной премии им.Николая Островского (1980), премия журнала «НС» (2000), по данным «Биографии.ру».
По мнению председателя правления Самарского областного отделения Союза писателей России Александра Громова, уход Михаила Анищенко из жизни – большая потеря для русской литературы, «масштаб которой мы ещё не осознали».
Евгений Евтушенко дал высокую оценку творчеству самарского поэта Михаила Анищенко, сказав, что «его стихи – лучшее, что появилось в русской поэзии за последние тридцать лет».

РЕКА, ЛОДКА, ДОМ И ЖЕНЩИНА

Неоконченная поэма

Часть 1

ДОМ И РЕКА

1.

Мы жили, прошлое верша,
Тая судьбу в душе.
Я был – плетёная верша,
Ты – рыба в той верше.

Вокруг мерцала водополь.
Как столб, стоял покой.
Мы пополам делили боль
И с небом, и с рекой.

Я в стане чёрных немереч
Был кровником лешне;
Я понимал тайгу, как речь,
Звучащую во сне.

Я не болел тогда, не чах,
Ловил в петлю гусей
И нёс, как горы на плечах,
Оленей и лосей.

Я к моху гнулся во лузях,
Был с дебрями на «ты»,
И приходил к тебе в груздях,
Огромных, как мечты.

Ты принимала мрак и гром
Без слёз и без докук,
И я, как тень, сидел потом
У ног твоих и рук.

И тишь ложилась, как плита,
Как травы под пятой;
И жизнь была, и лепота
Была у нас с тобой.

И боли не было в башке,
И я не стал бы пить,
Когда б не вздумалось реке
Со мной заговорить.

2.

А ты была во всём права –
В лесу и на лугу,
Когда мы жили однова,
На красном берегу.

Среди вселенской темноты,
Полярным льдом горя,
Река звала меня на «ты»,
Как бога и царя.

Она меня манила льдом,
Крошила в дробь шугу
И ненавидела наш дом
На красном берегу.

А дом, высокий, словно сны,
Мог прошлое беречь;
В нём стены были сложены
Из чёрных немереч.

В нём был всегда не ровен час.
В нём ты любила петь.
А я на дне долины пас
И жизнь свою, и смерть.

Я в той долине мёрз и мок,
Как каторжник святой.
Мне и не снился эпилог,
Придуманный тобой.

Я мог упасть с разбитым лбом,
Подставиться врагу…
Но у меня был синий дом
На красном берегу.

Тот дом любим был и желан,
В стекле и в серебре.
А в доме ты со мной жила,
Как муха в янтаре.

Нас снег закапывал зимой,
И я был, словно тать.
Но ты любила сумрак мой
По рюмкам разливать.

До дна, до донца – ого-го,
Темней, ещё темней!
Ты не пьянела от него,
Но делалась моей.

Твоя рука – моя рука,
И лёд плывёт в огне.
И ненавидела река
Тебя тогда вдвойне.

Кричал на крыше козодой,
Скрывала дрожь Ташла.
Ты выходила за водой,
Как будто к плахе шла.

Тебе казалось, хоть ты вой,
Что я всё чаще лгу,
Что дом давно уже не твой
На красном берегу.

3.

В избе кричала ребятня,
Сушились их портки.
И ты глядела на меня,
Как щука из реки.

Прошла проклятая зима.
Не пожелать врагу.
Ты не сошла ещё с ума
На красном берегу.

Мы жили смерти вопреки,
Смотревшей из-под век.
И ночь не пили из реки,
А днём топили снег.

Мы жили где-то за чертой,
В неведомом кругу.
Творилось в доме чёрт-те что,
На красном берегу.

Святые падали со стен,
Кричал за знаком знак.
А за горою рак свистел,
Вобрав в себя весь мрак.

Река стегала буераш,
Куражилась нагой
И подмывала берег наш,
Не трогая другой.

Кричал петух и пёс брехал,
Молился дровосек.
Река дышала, как река,
Где тонет человек.

Река – напрасная напасть –
Катила вниз фольгу.
И я не пил, не ел, не спал
На красном берегу.

Я на мостках стоял, скорбя,
Не веря в комильфо.
Река стонала и себя
Ласкала, как Сафо.

Я видел плоть её, уста,
Потёмки, чаруса…
И терпкий запах воровства
Всходил под небеса.

Я ей шептал: «Молчи! молчи,
Проклятая Сафо!»
И я рыдал над ней в ночи,
Как старенький Тифон…

И я бросал дрова колоть,
Впадал то в бред, то в сон
И по ночам в речную плоть
Входил, как Иксион.

Качались в небе тучи лжи,
Рассвет глядел с тоской.
И я не знал, как надо жить
С тобою и с рекой.

Я нёс тебе боровики,
Я боль сгибал в дугу.
Но ты бледнела у реки,
На красном берегу.

И там, у старого моста,
Всё круче и длинней,
Бросала камни в омута,
Чтоб было побольней.

Ты знала, сердцу вопреки,
Что не горит асбест,
И то, что не было реки
На карте этих мест.

Ты знала, как коварен спирт,
И путь через тайгу,
И как родимый дом горит
На красном берегу.

4.

 

Столетья стыли в тальнике,
На них была печать.
Я плыл к рассвету по реке
С желанием кричать.

На холмах лет лежала мгла
С обманутой луной.
Река могла и не могла
Расправиться со мной.

Я плыл рекой, как рыболов,
Пугая ночь веслом.
Но я и сам в речной улов
Попался, словно сом.

И снова окрик: «Не гляди!
Глаза твои горьки!»
И крест, сиявший на груди,
Упал на дно Реки.

Кричала милая: «Постой!»
Но крик летел вовне.
Я в темноте искал постой,
Как Лев Толстой во мне.

Я приникал к Реке душой,
Снимая боль и гнёт.
И жизнь моя была большой,
Но тонкой, словно лёд.

Вокруг качались топляки,
Репьи молились тле,
И шутовские колпаки
Гуляли по земле.

Качалась, плакала вода,
Кипела рыбой сеть.
И я взглянул тогда туда,
Куда нельзя смотреть.

 

Часть 2


БЕЛАЯ ЛОДКА И ЖЕНЩИНА В НЕЙ

1.

Мыши играют в соломе,
Ворон столетья клюёт.
В старом потерянном доме
Добрый Емеля живёт.
Издавна светлый и нежный,
Пьёт он плохое винцо.
Будто бы камень прибрежный,
Мхом обрастает лицо.
Выйдет на улицу пьяный,
Встанет на старенький ял.
Слушает воздух туманный,
Падает там, где стоял.
Давнему мороку внемля,
Падает в пыль и гнильё.
Пальцы царапают землю,
Ноги врастают в неё.
Тут бы тебе и могила,
В этой туманной бели…
Только какая-то сила
Вырвет его из земли.
Вытянет тело по ветру
И, обогнув топляки,
Словно вечернюю жертву,
Бросит на берег Реки.

2.

Белых порогов изгибы,
Вечный фонарик в руке…
Все его годы, как рыбы,
Плавают в этой реке.
Знаки, приметы и связи
Спутались, словно в бреду.
Встанет Емеля из грязи,
«Господи! – скажет. – Иду!»
В реку войдёт осторожно,
«Господи! – скажет. – Держись!»
Долго, с тоской острожной,
Смотрит в прошедшую жизнь.
В темень уходит глазами,
Дышит постылой виной:
«Я не пойму и не знаю,
Что происходит со мной.
Кончился срок водопольный,
Цапля сидит на гнезде.
Что же я, словно запольный,
Кланяюсь чёрной воде?
Вместе с форелью в улове,
С оводом в тёмной молве
Лодку держу наготове,
Словно стрелу в тетиве.
Есть ещё брага в стакане,
Смыты дождями следы.
Сколько же можно в тумане
Ждать неизбежной беды?
Может быть, путает лемба,
В омут ведут упыри…»
Голос послышится с неба:
«Лучше на Реку смотри!
Жди сокровенного срока,
Душу открой на испод.
В сердце твоё от истока
Женщина в лодке плывёт!»

3.

 

В брызгах весенней капели,
Канув в ночной глубине,
Смотрит на реку Емеля,
Будто бы залубенев.
Пахнет золой и солодкой,
Шерстью убитой Муму…
Каждое облако лодкой
Видится снова ему.
В кружеве пены и сала,
Бросив на отмель пальто,
Шепчет Емеля устало:
«Что это, Господи, что?»
Входит он в реку по пояс,
В лунные брызги и дым…
Цапля взлетает, как совесть,
Кружит и кружит над ним.
Светятся Дева и Овен,
Вечность стоит за плечом.
«Господи! Я не виновен!
Я не виновен ни в чём!
Ведомо Шиве и Сиве,
Всадникам звёздных коней:
Не было лодки на сливе,
Не было женщины в ней!
Что это? Сны или сети?
Кто награждает виной?
С кем это было на свете
Так, будто было со мной?»
Только ещё сиротливей
Станет Емеле видней
Белая лодка на сливе,
Чёрная льдина под ней.
Словно дыхание Бога,
В сердце ударит засим
Грохот речного порога,
Рёв водопада за ним.
«Путаник! – крикнет сорока. –
Было с тобой искони!»
Вздрогнет камыш и осока,
Бездна расступится – и…

4.

 

Марево будто бы морфий,
Кольца удава крепки.
Скалами Крофи и Морфи
Стиснуто русло Реки.
Смотрят жрецы и друиды,
Как у китайской скалы
Слёзы богини Исиды
Падают с русской ветлы.
Мифы завязаны в узел
И, в окружении фей,
Грудь и лицо Аретузы
Гладит волнами Алфей.
А на холмах Эридана,
Над отречённой тоской,
Нимфу Мензолу Диана
Делает горной рекой.
Полнится мукой и стоном
Давних замесов земля,
Где гелиады Тифоном
Превращены в тополя.
И на коленях у фавна,
В брызгах небесной свечи,
Плачет княжна Ярославна,
Меч обнажая в ночи.
А над пустыней Псалтыри,
Между святилищ и рун,
Мечутся Феникс и Сирин,
Падает в воду Перун.
Плещется красная рыба,
Утка кричит в камыше…
Всё, что ушло и погибло,
Вновь оживает в душе.
Вечность не знает урона.
Видишь? – гуляя по дну,
Мёртвая дочь фараона
Кормит собачку Муму.
А за холмом, за лесами,
Дальше, кругом и везде,
Словно круги под глазами,
Тают круги на воде.
Выйдет мальчонка из ночи,
Маленький, мокрый, седой:
«Что же ты, миленький отче,
Споришь с протёкшей водой?
Злой, как еловая лапа,
Что ты закрылся плечом?
Мы теперь ангелы, папа,
Ты не виновен ни в чём!
Что ты копаешься в иле,
Раки там да караси…
Все мы кого-то топили,
Что же ты плачешь, еси?
Сядем сейчас у камина
И у святого огня
Вылепим из пластилина
Маму, тебя и меня».

5.

 

Выйдет Емеля на берег,
Сына на руки возьмёт,
Словно ликующий Беринг,
К дому родному пойдёт.
Свечи зажжёт и лампадку,
В кухне найдёт леденец.
Сделает сыну рогатку,
Слепит людей и овец.
Будет играть до рассвета
Сын на коленях отца,
Тени былого навета
Тихо уйдут от крыльца.
Вздрогнут затоны осота,
Спрячется в тучи луна.
Женщина всхлипнет на фото,
Словно живая она.
Жизнь повторится сначала,
Тучи умчатся с лица.
Нет этим тайнам начала,
Нет этим тайнам конца.
Печка, свеча и полати,
Космос за правым плечом…
«Мы теперь ангелы, батя,
Ты не виновен ни в чём!»

6.

 

Молча взирая на Бога,
Снова проснуться боясь,
Выпьет Емеля немного,
Скажет, над сыном клонясь:
«Почки набухли на сливе,
Светятся искры ветвей…
Не было лодки на сливе,
Не было Аннушки в ней!
Господи! Строго и чутко
Сплю я от веку в ночи…
Видимо, это анчутка
Голосом милой кричит…»
И не узнает Емеля,
Нечет увидев как чёт,
Что в заколдованной бели
Белая лодка плывёт.

Игорь ХОХЛОВ

Возвращение Николая Разумова

 

Очерк

 

В мае нынешнего года увидела свет книга Николая Разумова «Душа моя, угомонись!..» Это наиболее полное собрание сочинений омского поэта. Многие произведения, ранее неизвестные, были найдены в его архивах и включены в издание. За внешне скромной обложкой скрываются не только талантливые стихи: выход книги не состоялся бы без серьезной работы как редакторов-составителей, так и родственников, и друзей поэта. 

Выход посмертной книги – это зачастую сплав печали и надежды. Печали – оттого, что автора нет в живых и он не увидит обложки, содержания, иллюстраций и самое главное – своих стихотворений. Но есть ещё и надежда на то, что и после смерти поэта стихи продолжат жить и найдут отклик в сердцах внимательных читателей. Книга «Душа моя, угомонись!..» – собрание стихотворений омского поэта Николая Разумова, прожившего всего 35 полных лет. Ушедший в возрасте Николая Рубцова и Александра Вампилова, наш земляк остаётся одним из «малопрочитанных» и, к сожалению, практически незнакомых массовому читателю творцов.

С Николаем Рубцовым его роднит любовь к малой родине, идущая от корней, органическое понимание природы и при этом – стремление постичь высоты духа, философская направленность многих стихотворений. Помимо «опорных точек» поэтического творчества их объединяла любовь, а то и страсть к водной стихии: известно, как Рубцов бредил большой водой с ранних лет, четыре года служил на флоте, оставил множество стихотворений «морской тематики» и направленности. А его тезка, Николай Разумов, не только посвящал стихи главной водной артерии Омска – Иртышу, но и был прекрасно знаком почти со всеми моряками, ходившим по реке. Вода была его любовью, и, к сожалению, она же и погубила: в самом начале лета 1982 года катер, на котором находился Разумов и ещё два человека, на гигантской скорости врезался в баржу. Тело поэта так и не нашли. Удивительны и трагичны пророческие совпадения в стихотворениях Николая Рубцова «Я умру в крещенские морозы…» и Николая Разумова «Вы всё знаете! Я вот не знаю…», в которых авторы предсказывали собственную гибель.

При жизни Разумова вышла всего одна книга «Верю светло» – маленького формата, тоненькая и явно не включающая всё, что хотел бы видеть в ней сам поэт. Но она стала важнейшей вехой для автора: издание любой, пусть даже самой крохотной, но своей, персональной книги в СССР – дело значительное и заметное. Последующий сборник «Вечернее кочевье» стал, увы, посмертным и включал как стихи из первого, так и написанные после. В книге «Душа моя, угомонись!..» представлены оба сборника в полном объёме, а также произведения, которые удалось отыскать у родственников, в газетных публикациях. 

Предваряет поэтическую часть эссе Александра Лейфера – друга Николая Разумова, ценителя его стихотворений. Издание содержит фотографии поэта, его родственников и друзей, черновиков и документов, прижизненных и посмертных публикаций. Это даёт возможность более полно познакомиться с автором – как-то нестройно и даже сиротливо выглядели бы стихи и без вступления Александра Лейфера, и без фотографий – свидетелей эпохи, в которой жил и творил Разумов.

Конечно, обращает на себя внимание и до обидного малый тираж издания: всего пятьсот экземпляров. Это во много раз меньше, чем тираж первой, «кассетной», сорокастраничной книжечки Николая Разумова. Но, как ни горько это осознавать, книга не станет «бестселлером», не займет видные позиции в книжных магазинах. А всё потому, что эти стихи требуют внимательного, пристального прочтения, искреннего сопереживания и работы души, что не очень-то приемлемо для современных книгочеев. Да и вообще, спрос на сборники омских авторов весьма невелик: бывает так, что книга, вышедшая ещё более крошечным тиражом, лежит на дальней полке магазина и три, и пять, и восемь лет. Это не беда поэтов, а жестокие реалии современности. Но будем надеяться, что «Душа моя, угомонись!..» найдёт именно тех читателей, которые не побоятся приобщиться к миру Николая Разумова, в котором далеко не всегда уютно, покойно и светло. Зато он освещён огнём настоящей поэзии.

 

 

Николай РАЗУМОВ

      (1946-1982)

 

Я опоздал к отлёту журавлей

 

Стихотворения

 

* * *

 

Вдохновение – дуновение,

Обожгло, распахнуло, ушло…

Остаются талант и умение,

Остаются работа и рвение,

Остаются радость и зло, –

Всё, но только не ремесло.

 

* * *

 

Я стихи потерял!

Вы случайно их не находили?

На дороге степной,

что в родное приводит село,

Обронил я строку:

«Мы с тобой здесь счастливыми были».

Для кого говорил?

Всё пустынно. Тревожно. Бело.

 

Я стихи потерял!

В невысоком задымленном доме,

Где с окота овца у порога скользила ногой,

Примечтались слова

«Ветер новой судьбы нас догонит».

А быть может, не я сочинил их,

а кто-то другой?

 

Я стихи потерял! Незабытые, где вы, сироты?

Мне без вас тяжело.

Ни к чему мне без вас. Ни к чему!

Приходите.

Для вас я не ставлю резные ворота.

У калитки стою,

что открыта в далёкую тьму…

 

 

* * *

 

Если вдруг грустью окрутит вас туго,

Если из глаз пометёт зимой, –

Пускай почтальон

       принесёт вам от друга

Тёплое

      маленькое

              письмо.

 

Если пойму, что мне не подняться, –

Пусть не пробьётся слеза из-под век!

Не дай

     над бессилием

           разрыдаться,

Напиши мне,

     пожалуйста,

              человек!

 

СОСНА

 

Звенело море в штормовом порыве,

Срывая космы мрачные со дна.

На каменистом вздрогнувшем обрыве

Сцепила корни старая сосна.

 

Она стонала, трескалась, скрипела,

Рвалась кора на горестном стволе.

Как жить хотело бронзовое тело

На круто повисающей скале!

 

Но навалился берег диким шквалом,

С кипеньем в берег врезалась волна,

Сосна, ломая сучья, вниз упала,

В слепое море рухнула сосна.

 

…Я в бор вхожу спокойно и устало.

Живут здесь в кронах медленные сны.

Здесь лучше видно, отчего не стало

На скользких скалах бронзовой сосны.

* * *

 

Жила деревня – старая, сырая,

В дымах спокойных крыши утопя.

Как сторожа, у кряжистых сараев

Столетние стояли тополя…

 

Деревни нет. Распаханы проулки,

Селяне где-то вызнали жильё.

Растрёпано, распахнуто, сутуло

Над пустырём горюет топольё.

 

Кого позвать, порадовать, приветить?!

Попробуй дозвонись-ка, докричи…

Один.

И бьёт по веткам сильный ветер.

Один.

И в гости не летят грачи.

 

 

* * *

 

Никуда от детства нам не деться,

Не укрыться в солнечных лучах.

Детство, позови меня погреться

На уютом пахнущих печах.

 

Постели тулупишко овчинный,

Книжку о пиратах принеси…

Чтоб тайком заплакать без причины –

От чего, попробуй, допроси.

 

В детство я хочу не мимоходом,

Не на день и не на два на печь,

А чтоб вечно слышать в дымоходах

Ветра заколдованную речь.

 

Надо было потеплей одеться…

Ой, какая вьюга помела!

Взрослые, – не можем мы без детства,

Если вдруг не можем без тепла.

 

* * *

 

Есть дом и тополиный двор,

Которых я не знаю тише.

Здесь мой спокойный разговор

И просто, и свободно дышит.

 

Ещё есть чистое окно,

Что смотрит в сторону заката.

В нём свет настоян, как вино

В бокале чуть холодноватом.

 

Здесь женщина живёт давно.

Её всегда я слышал рядом

В тот миг, когда смотрел в окно

Сквозным и бесконечным взглядом.

 

* * *

 

Встаёт на крышу длинноногий аист,

Дельфин приводит в бухту корабли,

Весною снег под яблонею тает,

Перед зимой тоскуют журавли.

 

Плакучие не веселятся ивы,

Под бурею не гнутся тополя,

От радости не прыгает счастливый,

А добрый не хранит на сердце зла.

 

Пересыхают маленькие реки,

Большие – собираются в моря…

Не затухает над землёй заря.

Живут мечты и силы в человеке.

 

* * *

 

В моем краю осыпались леса,

Пришла пора унылая и злая,

А у меня теплеют здесь глаза.

Глаза теплеют. Почему? Не знаю.

 

Плотнее ветер, и далече даль.

Спокойней шаг, и тяжелее плечи.

Глаза теплеют, и светла печаль –

В моей деревне затопили печи.

 

Плывут дымы – оврагами, жнивьём,

Как сотни лет над родиною плыли.

Идут года… Мы жили и живём.

Глаза теплеют. Печи затопили.

 

Я ОПОЗДАЛ…

 

Я опоздал к отлёту журавлей.

Я поздно вышел. Трудная погода

Уже пошла по сумраку полей

Ронять и сеять стынущие воды.

 

Но мне сказал сибирский мой сентябрь,

Что где-то тихо за Уралом синим

Они летят, усталые, летят

И покидают милую Россию.

 

А в том краю и друга даже нет.

Но я прошу любого, как собрата:

«Вы посмотрите журавлям вослед

И пожелайте скорого возврата».

 

ПЕСЕНКА

 

Прилетели с громкой сплетней

Сто сорок в осенний сад…

То ли это дождь последний,

То ли первый снегопад?

 

Мне припомнилось о лете,

Потому и скучен взгляд…

Этот дождик не последний,

И не первый снегопад.

 

А во всём угрюмом мире

Всяк чему-нибудь да рад…

Ждут, наверно, дождь последний,

Или первый снегопад.

 

* * *

В тёплый дом из ночного тумана

Я приду и зажгу яркий свет.

Посмотрю за оконную раму –

Никого там, наверное, нет.

 

Так и есть – никого. Лишь на ветках,

Что развесила старая ель,

От земли и до самого верха

Тяжелеет густая капель.

 

В тихий час на исходе апреля –

Спи, мой сад, в ожиданье тепла!..

Это я не усну, не поверив

До конца, что Она не пришла.

 

В ДОМЕ

 

Хотелось мне одну тебя любить,

Но вырос лёд, что был когда-то тонок.

И в доме нашем нечем истопить.

И плачет в доме маленький ребёнок.

 

Оставить дом, уйти – не мудрено.

В другом приветят щедро и влюблено…

Метель скребётся в чёрное окно.

И плачет,

плачет

маленький

ребёнок.

 

* * *

 

Мы, уезжая, пропадаем,

А кто-то, падая в траву,

Так неподделанно рыдает,

Так больно, – будто сердце рвут.

 

Уносит дни, как листья, ветер,

И ворохом у ног – года.

Бездумно радостные встречи

Везут в вагонах поезда.

 

Ну кто, ну кто же разгадает

Разлук пустую маяту?..

Сто лет тебя я ожидаю.

И тысячу – ещё прожду.

 

* * *

 

Тяжелее весны не случалось –

Боль и радость бредут заодно…

Проморгал, когда юность стучалась

Молодою сиренью в окно.

 

Позабылось, что снилось и было.

Мимо дни пролетели – их нет.

Словно бешеным паводком смыло

Ветхий дом неустроенных лет.

 

Только верю я, что-то осталось

Про запас на торжественный день.

Ведь недаром, недаром стучалась

Мне в окно молодая сирень.

 

ПОДРАНОК

 

Утряна мягкая спросонок.

Оплавлен розовым зенит.

Под тонким шагом жеребёнка

Осока росная звенит…

 

Река без имени и силы

Туманит кудри ивняка.

Вдруг утка голову скосила

На звук взведённого курка.

 

Но выводок большого лета

Ещё не ведал о беде,

И хлестанула дробь дуплета

По сизым крыльям, по воде.

 

Без крика. Вверх! Укрыться где бы!

Мгновенье – стая на крыле…

Крылатых выручает небо,

Крылатым трудно на земле.

 

Одна от выводка отстала.

Всё ниже, медленней круги.

Дробина тихо остывала

В горячей вянущей крови.

 

Охотник радовался рано,

Из гильзы выдувая дым –

Стрелой обломанной

подранок

Рванулся к тучам

молодым.

 

Крыло упруго. Выше! Выше!

Глаза в пороховой золе.

Там небо –

раненым там тише.

Крылатым трудно на земле.

 

МАРТ

 

Тоненькая веточка в стакане –

Детская забава. Как всегда,

Липкими листочками вдруг станет

Комнатная тёплая вода.

 

За окошком так ещё морозно.

С крыши ветер падает, скользя.

И весне порадоваться можно,

Но поверить больно и нельзя.

 

* * *

 

Нет, никуда не убегу,

Куда б бежать не собирался.

На этом омском берегу

Я с давних детских лет остался.

Пусть даже высохнет река

И все моё забудут имя, –

Здесь вечно будут берега,

Что были до конца моими.

 

* * *

 

Вы всё знаете! Я вот не знаю,

Что случится со мною, когда

Развернётся по хмурому маю

Половодья большая вода.

 

Вас не тронет бедою стихия.

За двойными замками квартир,

К непогоде, как прежде, глухие,

Вы не взглянете даже на мир,

 

Где под брызгами, ветром и рёвом

Я на гиблом стою берегу.

Ни любви не осталось, ни крова,

А уйти всё равно не могу.

 

Вы узнаете, я не узнаю,

Что случилось со мною, когда

Размахнулась по хмурому маю

Половодья большая беда.

Михаил КОПЕЛИОВИЧ

 

Борис Чичбабин в контексте нашего времени

 

Эссе

(К 95-летию Бориса Чичибабина)

 

1

 

Выдающийся русский поэт Борис Алексеевич Чичибабин (в дальнейшем – БЧ), всю жизнь проживший в Украине, скончался 15 декабря 1994 года, за 25 дней до своего 71-летия. Он умер и похоронен в Харькове, где прошла почти вся его жизнь. (Родился в украинском Кременчуге, среднюю школу окончил в Чугуеве, Харьковской области, учился в Харьковском университете. Вот только в годы Великой Отечественной войны служил в авиачастях Закавказского военного округа Азербайджанской ССР да отсидел пятилетний тюремно-лагерный срок – в 1946-1951 годах – на российском севере, в «Вятлаге» Кировской области.)

Свою кровную связь (в прямом и фигуральном смыслах этого понятия) БЧ ощущал всегда, с юных лет до зрелых и преклонных. Огромно количество стихотворений, которые он посвятил обеим своим родинам, обеим, ибо, как и многие, большую страну (СССР) условно – но и содержательно – именовал Россией. ещё в стихотворении «Степь», написанном не позднее 1952 года, т.е. до достижения 30-летнего возраста, поэт отдал дань любви, восхищения и благодарности русской тройке, которая здесь «прошлась бубенцом», но и весёлому украинскому чёрту, что «тут же топочет, закутавшись в пыль».

 

Я сам тут родился и, радостный, рос,

и сил набирался, и креп,

и слушал ритмичную музыку кос,

и ел её сладостный хлеб.

 

Тут чары смешались двух родин-сестёр,

 и труд их кипит, как душа,

и воздух, как перец, горяч и остёр,

и этим я чудом дышал.

 

И одинаково близки поэту гении обоих братских славянских народов: Достоевский («Фёдор Достоевский», 1962), Лев Толстой («Толстой и стихи», 1979), не говоря уже о Пушкине и Лермонтове (им, особенно первому, посвящено немало стихотворений)¸ так сказать, с русской стороны, и Тарас Шевченко («Тарас», 1964? и «Поэты», 1992), Леся Украинка («Леся в Ялте», 1983?) – со стороны украинской. А был же ещё и Гоголь, про которого сказано:

 

 

 

Я за душу его всей душой помолюсь

под прохладной листвой тополей и шелковиц,

но зовёт его вечно Великая Русь

от родимых околиц.

 

И зачем он на вечные веки ушёл

за жестокой звездой окаянной дорогой

из весёлых и тихих черешневых сёл,

с Украины далёкой?

     «Путешествие к Гоголю», 1973

 

До начала 1990-х годов, когда государство (всё тот же СССР) распалось, БЧ воспевал (а, случалось, и отзывался нелицеприятно) и Украину с её городами и весями, и Россию-Русь, которые в его сознании и душе стояли рядом, иной раз почти слитно. Обращусь сперва к прекрасной элегии «С Украиной в крови я живу на земле Украины…» (1973). Вот его зачин, одновременно гулкий и интимный:

 

С Украиной в крови я живу на земле Украины,

и, хоть русским зовусь, потому что по-русски пишу,

на лугах доброты, что её тополями хранимы,

место есть моему шалашу.

 

Из этого семистрофья приведу целиком ещё один катрен:

 

Вся б история наша сложилась мудрей и бескровней,

если б город престольный, лучась красотой и добром,

не на севере хмуром возвёл золочёные кровли,

а над вольным и щедрым Днепром.

 

То есть в тёплом Киеве, а не в студёном, замороженном Санкт-Петербурге. По адресу имперской столицы, возведённой Петром Великим, к коему поэт неизменно питал личную антипатию, выразившуюся в стихотворениях «Проклятие Петру» (1970) и «Ещё о Петре» (1989?), в стихах БЧ содержалось немало горьких упрёков, как, впрочем, и к «старо-новой» столице – Москве. Вообще империя всегда (и в досоветские, и в советские времена) в глазах поэта была монстром, тогда как Россия метафизическая, Россия – родина великого языка и культуры, неизменно вдохновляла его на одический распев и нежные признания в любви к её природным ландшафтам и творениям рук человеческих. Разумеется, и Украине отводилось в поэзии БЧ просторное место, что зафиксировано уже в названиях ряда стихотворений, разрабатывающих мотивы поклонения и прославления своей малой – но такой духовно вместительной – родины. Вот, к примеру (помимо «С Украиной в крови…»): «Киев» (1972), «Чернигов» (1976), «Ночью черниговской с гор араратских…» (1977), «А я живу на Украине…» (1992).

Последнее из перечисленных стихотворений, созданное уже во времена распада и раздора, сочетает в себе декларативное украинофильство (рефрен: «А я живу на Украине…»; в данном случае противительный союз «а» равнозначен категорическим «несмотря на», «вопреки») с отвращением к тем «представителям» обоих народов, которые разжигают рознь между ними. Поэт пытается вразумить «иных патриотов» (это его слова):

 

…я о себе не думал сроду,

национальности какой,

 

но чуял в сумерках и молньях,

в переполохе воробьёв,

у двух народов разномовных

одну печаль, одну любовь.

.................................................

… и я живу на Украине,

двойным причастием дыша.

 

(Отмечу в скобках этот характернейший для БЧ параллелизм: большое и рядом – малое.)

И он боится «за Украину и Россию,/ что разорвали свой союз». Недаром сказано А.Блоком: «Сердца поэтов чутко внемлют,/ В их беспокойстве – воли дремлют». И вот знаменательная – и такая печальная, но не безнадёжная – концовка этой ламентации-инвективы-завещания:

 

И днём с огнём во мне гордыни

национальной не найдёшь,

но я живу на Украине,

да и зароете в неё ж.

 

Дай Бог на ней укорениться,

все беды с родиной деля.

У русского и украинца

одна судьба, одна земля.

 

Быть может, когда-нибудь исполнится и эта – в сущности, предсмертная – надежда поэта, дышавшего двойным причастием, вот только когда? Пока же мы являемся свидетелями реализации пророческого опасения БЧ: мало того, что Украина и Россия разорвали свой союз; с некоторого времени они вступили между собой в необъявленную войну.

Синхронно с «А я живу на Украине…» выдохнуто поэтом призывное, отчаянное, слёзное моление: «Россия, будь!» (1992).

 

Во всю сегодняшнюю жуть,

в пустыни городские

и днём шепчу: Россия, будь –

и ночью: будь, Россия.

 

………………………………..

В трудах отмывшись добела

и разобравшись в проке,

Россия, будь, как ты была

при Пушкине и Блоке.

 

А пятью годами ранее, ещё в СССР, но уже при горбачёвском правлении, со схожими словами вразумления поэт обращался к Москве (БЧ неизменно одушевлял географические локусы):

 

… поделом тебе срам, что не веришь слезам

и пророков своих побиваешь камнями.

…………………………………………

Свои лучшие думы я вымечтал здесь,

здесь я дружбу обрёл, сочинитель элегий,

но противна душе чернорусская спесь,

и не терпит душа никаких привилегий.

 

Я полжизни отдам за московские дни,

хоть вовек не сочту, сколько было их кряду, –

но у красной стены чутко спят кистени

и скучают во сне по Охотному ряду.

 

Стыдно в ступе толочь мутны воды пестом,

стыдно новой порой да за старую песню ж, –

образумься, родная, трудом да постом,

и, пока не покаешься, да не воскреснешь.

 

 «Московская ода», 1987

 

О том, как бы расценил (выражусь осторожней: мог бы расценить) БЧ российско-украинский конфликт, нам остается только домысливать.

 

БОРИС ЧИЧИБАБИН

 

Стихотворения

 

* * *

 

Кончусь, останусь жив ли, —

чем зарастет провал?

В Игоревом Путивле

выгорела трава.

 

Школьные коридоры —

тихие, не звенят...

Красные помидоры

кушайте без меня.

 

Как я дожил до прозы

с горькою головой?

Вечером на допросы

водит меня конвой.

 

Лестницы, коридоры,

хитрые письмена...

Красные помидоры

кушайте без меня.

1946

 

МАХОРКА

 

Меняю хлеб на горькую затяжку,

родимый дым приснился и запах.

И жить легко, и пропадать нетяжко

с курящейся цигаркою в зубах.

 

Я знал давно, задумчивый и зоркий,

что неспроста, простужен и сердит,

и в корешках, и в листиках махорки

мохнатый дьявол жмется и сидит.

 

А здесь, среди чахоточного быта,

где холод лют, а хижины мокры,

все искушенья жизни позабытой

для нас остались в пригоршне махры.

 

Горсть табаку, газетная полоска —

какое счастье проще и полней?

И вдруг во рту погаснет папироска,

и заскучает воля обо мне.

 

Один из тех, что «ну давай покурим»,

сболтнет, печаль надеждой осквернив,

что у ворот задумавшихся тюрем

нам остаются рады и верны.

 

А мне и так не жалко и не горько.

Я не хочу нечаянных порук.

Дымись дотла, душа моя махорка,

мой дорогой и ядовитый друг.

1946

 

     * * *

 

Меня одолевает острое

и давящее чувство осени.

Живу на даче, как на острове,

и все друзья меня забросили.

 

Ни с кем не пью, не философствую,

забыл и знать, как сердце влюбчиво.

Долбаю землю пересохшую

да перечитываю Тютчева.

 

В слепую глубь ломлюсь напористей

и не тужу о вдохновении,

а по утрам трясусь на поезде

служить в трамвайном управлении.

 

В обед слоняюсь по базарам,

где жмот зовет меня папашей,

и весь мой мир засыпан жаром

и золотом листвы опавшей...

 

Не вижу снов, не слышу зова,

и будням я не вождь, а данник.

Как на себя, гляжу на дальних,

а на себя  – как на чужого.

С меня, как с гаврика на следствии,

слетает позы позолота.

Никто  – ни завтра, ни впоследствии

не постучит в мои ворота.

 

Я  – просто я. А был, наверное,

как все, придуман ненароком.

Всё тише, всё обыкновеннее

я разговариваю с Богом.

1965

 

* * *

 

Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю —

молиться молюсь, а верить  – не верю.

 

Я сын твой, я сон твоего бездорожья,

я сызмала Разину струги смолил.

Россия русалочья, Русь скоморошья,

почто не добра еси к чадам своим?

 

От плахи до плахи по бунтам, по гульбам

задор пропивала, порядок кляла, —

и кто из достойных тобой не погублен,

о гулкие кручи ломая крыла.

 

Нет меры жестокости ни бескорыстью,

и зря о твоем же добре лепетал

дождем и ветвями, губами и кистью

влюбленно и злыдно еврей Левитан.

 

Скучая трудом, лютовала во блуде,

шептала арапу: кровцой полечи.

Уж как тебя славили добрые люди —

бахвалы, опричники и палачи.

 

А я тебя славить не буду вовеки,

под горло подступит  – и то не смогу.

Мне кровь заливает морозные веки.

Я Пушкина вижу на жжёном снегу.

 

Наточен топор, и наставлена плаха.

Не мой ли, не мой ли приходит черёд?

Но нет во мне грусти и нет во мне страха.

Прими, моя Русь, от сыновних щедрот.

 

Я вмёрз в твою шкуру дыханьем и сердцем,

и мне в этой жизни не будет защит,

и я не уйду в заграницы, как Герцен,

судьба Аввакумова в лоб мой стучит.

1969

 

* * *

 

С Украиной в крови я живу на земле Украины,

и, хоть русским зовусь,

потому что по-русски пишу,

на лугах доброты, что её тополями хранимы,

место есть моему шалашу.

Что мне север с тайгой,

что мне юг с наготою нагорий?

Помолюсь облакам, чтобы дождик прошел полосой.

Одуванчик мне брат, а ещё молочай и цикорий,

сердце радо ромашке простой.

 

На исходе тропы,

в чернокнижье болот проторенной,

древокрылое диво увидеть очам довелось:

Богом по лугу плыл,

окрыленный могучей короной,

впопыхах не осознанный лось.

 

А когда, утомленный, просил:

приласкай и порадуй,

обнимала зарей, и к ногам простирала пруды,

и ложилась травой,

и дарила блаженной прохладой

от источника Сковороды.

 

Вся б история наша

сложилась мудрей и бескровней,

если б город престольный,

лучась красотой и добром,

не на севере хмуром возвел золоченые кровли,

а над вольным и щедрым Днепром.

 

О земля Кобзаря, я в закате твоём, как в оправе,

с тополиных страниц

на степную полынь обронён.

Пойте всю мою ночь, пойте весело, пойте о славе,

соловьи запорожских времён.

1973

 

* * *

 

Ночью черниговской с гор араратских,

шерсткой ушей доставая до неба,

чад упасая от милостынь братских,

скачут лошадки Бориса и Глеба.

 

Плачет Господь с высоты осиянной.

Церкви горят золоченой известкой.

Меч навострил Святополк Окаянный.

Дышат убивцы за каждой берёзкой.

 

Еле касаясь камений Синая,

темного бора, воздушного хлеба,

беглою рысью кормильцев спасая,

скачут лошадки Бориса и Глеба.

 

Путают путь им лукавые черти.

Даль просыпается в россыпях солнца.

Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.

Мук не приявший вовек не спасется.

 

Киев поникнет, расплещется Волга,

глянет Царьград обреченно и слепо,

-как от кровавых очей Святополка

скачут лошадки Бориса и Глеба.

 

Смертынька ждет их на выжженных пожнях,

нет им пристанища, будет им плохо,

коль не спасет их бездомный художник,

бражник и плужник по имени Лёха.

 

Пусть же вершится весёлое чудо,

служится красками звонкая треба,

в райские кущи от здешнего худа

скачут лошадки Бориса и Глеба.

 

Бог-Вседержитель с лазоревой тверди

ласково стелет под ноженьки путь им.

Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.

Чад убиенных волшбою разбудим.

 

Ныне и присно по кручам Синая,

по полю русскому в русское небо,

ни колоска под собой не сминая,

скачут лошадки Бориса и Глеба.

 

СТИХИ О РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ

 

1

 

Ни с врагом, ни с другом не лукавлю.

Давний путь мой тёмен и грозов.

Я прошел по дереву и камню

повидавших виды городов.

 

Я дышал историей России.

Все листы в крови  – куда ни глянь!

Грозный царь на кровли городские

простирает бешеную длань.

 

Клича смерть, опричники несутся.

Ветер крутит пыль и мечет прах.

Робкий свет пророков и безумцев

тихо каплет с виселиц и плах...

 

Но когда закручивался узел

и когда запенивался шквал,

Александр Сергеевич не трусил,

Николай Васильевич не лгал.

 

Меря жизнь гармонией небесной,

отрешась от лживой правоты,

не тужили бражники над бездной,

что не в срок их годы прожиты.

 

Не для славы жили, не для риска,

вольной правдой души утоля.

Тяжело Словесности Российской.

Хороши её Учителя.

 

 

2

 

Пушкин, Лермонтов, Гоголь  – благое начало,

соловьиная проза, пророческий стих.

Смотрит бедная Русь в золотые зерцала.

О, как ширится гул колокольный от них!

 

И основой святынь, и пределом заклятью

как возвышенно светит, как вольно звенит

торжествующий над Бонапартовой ратью

Возрождения русского мирный зенит.

 

Здесь любое словцо небывало значимо

и, как в тайне, безмерны, как в детстве, чисты

осенённые светом тройного зачина

наши веси и грады, кусты и кресты.

 

Там, за ними тремя, как за дымкой Пролога,

ветер, мука и даль со враждой и тоской,

Русской Музы полет от Кольцова до Блока,

и ночной Достоевский, и всхожий Толстой.

 

Как вода по весне, разливается Повесть

и уносит пожитки, и славу, и хлам

Безоглядная речь. Неподкупная совесть.

Мой таинственный Кремль.

Наш единственный храм.

 

О, какая пора б для души ни настала

и какая б судьба ни взошла на порог,

в мирозданье, где было такое начало —

Пушкин, Лермонтов, Гоголь,  –

                                                         там выживет Бог.

1977

 

* * *

 

Между печалью и ничем

мы выбрали печаль.

И спросит кто-нибудь «зачем?»,

а кто-то скажет «жаль».

 

И то ли чернь, а то ли знать,

смеясь, махнёт рукой.

А нам не время объяснять

и думать про покой.

 

Нас в мире горсть на сотни лет,

на тысячу земель,

и в нас не меркнет горний свет,

не сякнет Божий хмель.

 

Нам – как дышать,  – приняв печать

гонений и разлук, —

огнем на искру отвечать

и музыкой  – на звук.

 

И обреченностью кресту,

и горечью питья

мы искупаем суету

и грубость бытия.

 

Мы оставляем души здесь,

чтоб некогда Господь

простил нам творческую спесь

и ропщущую плоть.

 

И нам идти, идти, идти,

пока стучат сердца,

и знать, что нету у пути

ни меры, ни конца.

 

Когда к нам ангелы прильнут,

лаская тишиной,

мы лишь на несколько минут

забудемся душой.

 

И снова  – за листы поэм,

за кисти, за рояль, —

между печалью и ничем

избравшие печаль.

 

                                                             1977

 

 

 

 

ОДА ВОРОБЬЮ

 

Пока меня не сбили с толку,

презревши внешность, хвор и пьян,

питаю нежность к воробьям

за утреннюю свиристёлку.

Здоров, приятель! Чик-чирик!

Мне так приятен птичий лик.

 

Я сам, подобно воробью,

в зиме немилой охолонув,

зерно мечты клюю с балконов,

с прогретых кровель волю пью

и бьюсь на крылышках об воздух

во славу братиков безгнёздых.

 

Стыжусь восторгов субъективных

от лебедей, от голубей.

Мне мил пройдоха воробей,

пророков юркий собутыльник,

посадкам враг, палаткам друг,—

и прыгает на лапках двух.

 

Где холод бел, где лагерь был,

где застят крыльями засовы

орлы-стервятники да совы,

разобранные на гербы,—

а он и там себе с морозца

попрыгивает да смеётся.

 

Шуми под окнами, зануда,

зови прохожих на концерт!..

А между тем не так он сер,

как это кажется кому-то,

когда из лужицы хлебнув,

к заре закидывает клюв.

 

На нем увидит, кто не слеп,

наряд изысканных расцветок.

Он солнце склевывает с веток,

с отшельниками делит хлеб

и, оставаясь шельма шельмой,

дарит нас радостью душевной.

 

А мы бродяги, мы пираты,—

и в нас воробышек шалит,

но служба души тяжелит,

и плохо то, что не пернаты.

Тоска жива, о воробьи,

кто скажет вам слова любви?

 

Кто сложит оду воробьям,

галдящим под любым окошком,

безродным псам, бездомным кошкам,

ромашкам пустырей и ям?

Поэты вымерли, как туры,—

и больше нет литературы.

 

                                                                    1977

АВТОРЫ ИЗДАНИЯ

Алавердова Лиана

 

Алейников Владимир

 

Анищенко Михаил

 

Баранова Евгения (Джен)

 

Безденежных Марина

 

Бекишев Александр

 

Ведерникова Анна 

 

Волкова Марина

 

Гаммер Ефим

 

Горнов Григорий

 

Григорян Лев

 

Денисенко Иван

 

Долгарёва Анна (Лемерт)

 

Домрачева Ольга

 

Донсков Ингвар

 

Дмитриев Андрей

 

Джин Яна

 

Елизарова Наталья

 

Ерофеева-Тверская Валентина

 

Кальпиди Виталий

 

Кедров Константин

Коврижных Виктор

Коляда Николай

 

Кондакова Арина

 

Корнев Вячеслав

Коровин Андрей

 

Козырев Андрей

 

Коржавина Анна 

 

Куллэ Виктор

 

Купцова Лидия (Бабка Лидка)

 

Кураш Владислав

 

Курилко Алексей

 

Кузин Михаил

 

Кузнецов Николай

 

Лаврентьев Максим

 

Лященко Марина

 

Миркина Зинаида

 

Мельников Дмитрий

 

Минаков Станислав

Мурзин Дмитрий

Новикова (Нефёдова) Екатерина

 

Николаева Олеся

 

Орлова Серафима

 

Орлова Василина

Петров Александр

 

Прашкевич Геннадий

 

Прокопьев Алексей (Алёша)

Прокопьев Сергей

 

Протасов Лев

 

Пулинович Ярослава

 

Разумов Николай

 

Румянцев Дмитрий

 

Рябоконь Дмитрий

 

Садур Екатерина

 

Садур Нина

 

Сенин Игорь

 

Сергеева Анастасия

 

Симонова Дарья

 

Синельников Михаил

 

Скобло Валерий

 

Смирнов Михаил

 

Степанова Анна

 

Соснин Иван

 

Соснов Дмитрий

 

Спивак Михаил

 

Строганов Александр

 

Таран Иван

 

Телков Борис

 

Тихонов Александр

 

Токарев Алексей 

 

Трудлер Алекс

 

Улыбышева Марина

 

Улзытуев Амарсана

 

Федоровский Игорь

 

Фещенко-Скворцова Ирина

 

Хохлов Игорь

 

Цыганков Александр

 

Школьников Антон

 

Чертов Олег

 

Югай Лета

Я В СОЦСЕТЯХ

  • Иконка Facebook
  • Иконка Twitter
  • Иконка youtube

@2018 Андрей Козырев. Сайт создан при помощи Wix.com