Олег КЛИШИН

МАГНИТНАЯ АНОМАЛИЯ АРКАДИЯ КУТИЛОВА

 

Статья

 

Никто! – но сложится певцу…

 Евгений Боратынский

 

Он пользовался неограниченной свободой

и был единственным по-настоящему

независимым человеком в нашем городке.

Все мы ему завидовали.

 Марк Твен

 

 

         Платон изгоняет поэтов из своего идеального государства, не находя им целесообразного применения в его стройных структурах. И не потому, что он не любил поэтов и не разбирался в поэзии. Скорее наоборот – и любил, и очень даже хорошо разбирался. Но философ прав в том смысле, что, действительно, для реальной жизни общества поэтические творения вроде бы никакой ощутимой пользы не приносят. Зато их воздействие на умы, а затем и на поведение добропорядочных граждан вполне способно вызвать неполадки в работе государственного механизма, не лучшим образом сказаться на благополучии общества. О том же Пушкин устами другого гения: «Когда бы все так чувствовали силу // Гармонии! Но нет: тогда б не мог // И мир существовать; никто б не стал // Заботиться о нуждах низкой жизни». Или вот замечательное в своей откровенности документальное само-признание: «Если бы я был председателем Земного шара, то Земной шар давно бы умер с голоду»[1]. В самом деле, правители управляют, воины защищают, хлебопашцы сеют, жнут, ремесленники производят необходимые предметы и орудия, и только поэт вроде как отлынивает от общественно-полезного труда. Считает, видите ли, что он рождён «для вдохновенья, для звуков сладких и молитв», а удел простых смертных, обделённых поэтическим даром, в поте лица добывать хлеб насущный и заниматься всеми практическими делами, обеспечивающими функционирование государства и жизнь всех его членов, в том числе и любимцев муз. Здесь по какой-то странной ассоциации вспоминаются слова великого комбинатора над могилой Паниковского: «Все свои силы он положил на то, чтобы жить за счёт общества. Но общество не хотело, чтобы он жил за его счёт. […] И поэтому он умер. Всё!». Речь, прямо скажем, не совсем типичная для таких случаев – без сентиментальных кружев, коротко и по сути. И как будто совсем не случайно имя мнимого слепого оказывается в одном ряду с великими поэтами: «Гомер, Мильтон и Паниковский». Жанр плутовского романа позволяет подобные вольности. К тому же, кто посмеет отказать в поэтичности вдохновенному рассказу Паниковского о схватке с гусем? Да… пусть тот первый бросит в меня камень. Примечательно, что в своём труде Платон упоминает, что «Гомером совершенно пренебрегали при его жизни». В общем, как бы там ни было, но философ без сожаления избавился от «бесполезной» прослойки.

        К счастью, его проект идеального государства, как, впрочем, и многие последующие, реализован не был. А значит, поэт и власть (царь), поэт и общество (толпа) – темы непреходящие. Причём вне зависимости от вида общественного строя. С другой стороны, «проект» Платона безошибочно выявил некую тенденцию, которая с тех времён на протяжении всей истории человечества подтверждалась многочисленными примерами. Каждый большой поэт, не говоря о гениях, дополняет, «иллюстрирует» её своей биографией.

         Безусловно, Аркадий Кутилов (по паспорту Адий Павлович Кутилов) вписал свою заметную страницу в летопись судеб самых замечательных отечественных поэтов, так или иначе находившихся в конфронтации с существующим строем, с обществом и, в конце концов, трагично окончивших своё земное существование. Несомненно, что «концепцию» Платона о «неуместности поэта» смело можно применить и к его биографии. Образ жизни человека без определённого места жительства или на какое-то время определённого в места не столь отдалённые, отсутствие прижизненных изданий, отсутствие признания, жутковатые подробности ухода из жизни – всё это хорошо известно нынешнему читателю из многочисленных публикаций. Пожалуй, даже слишком хорошо.

      Здесь необходимо остановиться чуть подробней. «Слишком» – в том смысле, что появился, как нам кажется, заметный перекос в восприятии личности и творчества поэта, связанный на наш взгляд с определённой навязчивостью темы: бомж, бродяга – гонимый, неприкаянный, ставший жертвой внешних (курсив мой – ОК) обстоятельств, будь то неприятие официальных структур, равнодушие окружающих, зависть менее талантливых коллег и т.д. Слишком уж трафаретной выглядит эта схема – как доска с распределением ролей перед очередным спектаклем в театре. Есть главный герой – заведомая жертва, есть лучший друг, который, не жалея сил, на протяжении многих лет пытается спасти героя от грозящих опасностей, есть безликие статисты, безучастно присутствующие на сцене, есть могущественные злодеи (в основном тайные), которые, в конце концов, сводят героя в могилу. Место действия (немаловажное обстоятельство) – мрачный город, заполненный угрюмыми, погружёнными в свои низменные заботы людьми, которым не было никакого дела до страданий героя. Более того, неблагодарные – они даже после трагического ухода своего знаменитого земляка недостаточно почтительно относятся к его памяти. Им должно быть стыдно перед страной (!). Таков пафос спектакля. Пусть так. Единственное, что смущает в таком «распределении» – это абсолютная пассивность главного героя, его бездействие, как будто ещё до смерти он превратился в неодушевлённый предмет, то есть перешёл в категорию «объектов», чьё существование во времени определено лишь воздействием внешних факторов. А вот с этим, конечно же, никак нельзя согласиться. И прежде всего, из уважения к личности поэта, из-за любви к его стихам.

 

Я – Магнит!

Я – Магнит!

Я – Магнит!

Отрицаю себя, отметаю…

Что я значу в просторах веков?...

Я, один, превратившийся в стаю

суетливых бездомных стихов…

 

пусть мой образ никто не хранит,

все иконы сожгу безоглядно…

Но мои позывные: «Магнит! Магнит!» –

держат стаю страшнее, чем клятва.[2]

 

         Нет, ни в коем случае не собираемся оспаривать очевидных фактов, сомневаться в правдивости воспоминаний друзей, знакомых, а тем более отрицать документальные свидетельства. Дело в другом. Дело в трактовке тех или иных событий, в том числе исходя из сказанного самим поэтом, поскольку только его голос может свидетельствовать от первого лица, только он является тем «магнитом», который притягивает сердца «неблагодарных» сограждан своей искренностью и неповторимым звучанием.

       «Отрицаю себя, отметаю…», – неужели кто-то думает, что такого накала отрицающий пафос может быть вызван бытовой неустроенностью, житейскими неурядицами или какими-то «гонениями властей»? Считать так, значит донельзя упрощать ситуацию, видеть в поэте капризного ребёнка, который по самому ничтожному поводу готов (только в мыслях, конечно) сделать с собой что-нибудь этакое, чтобы тем самым сильно огорчить несправедливых родителей. А на самом деле, главная цель – привлечь внимание к собственной персоне. Но какой бы привлекательной ни казалась эта схема, повторим, что она слишком поверхностна, чтобы объяснить феномен Кутилова. Хотя, несомненно, есть некоторые черты, которые в эту схему вписываются. Далеко ходить не надо: «Пусть мой образ никто не хранит», – да, обидчивая нотка определённо слышится в этой фразе. И далее следует категоричное: «все иконы сожгу безоглядно…». Такое семантическое соседство позволяет провести безошибочную идентификацию, для наглядности восстановив одно недостающее звено: «образ» – образа – «иконы»… На иконы надо молиться. А коль этого не происходит, то – вот вам! – за вашу слепоту, глухоту, неблагодарность. Такой поступок можно было бы расценивать как святотатство, если бы действие не было направлено на самого себя.

В любом случае читатель уже понял, какие возвышенные параллели… Начинает понимать, что попал в совершенно особый мир, где перестают действовать привычные законы физики, правила «нормальных» человеческих отношений, чувствует, что оказался в эпицентре магнитной бури, где полюса притяжения и отталкивания могут меняться практически мгновенно и с такой же скоростью преодолеваться расстояния между низким и высоким, земным и небесным, где: «Нет ни крыши, ни карниза, // Отовсюду льётся свет… // У вселенной нету низа… //        Значит, верха тоже нет». Понятно, что с такими перепадами сопряжены серьёзные перегрузки. Но время уже показало, что «позывные: «Магнит! Магнит!» обозначают то силовое поле настоящей поэзии, которое надолго, если не навсегда, способно «держать» однажды попавшего под его воздействие.

         Да, поэт – творец, создатель своего собственного мира. И в нём он чувствует себя власть имущим: «Ты здесь хозяин! Настоящий! // Ты настоящий только тут». Думается, что последнее утверждение особенно значимо, поскольку в случае Кутилова пропасть между самоощущением себя, как поэта, и себя, как социально значимой (так скажем) единицы особенно велика. Здесь нет возможности подробно анализировать причины и условия, определившие это положение. К тому же, эта тема больше подходит для специальных исследований биографов, социальных психологов и других узких специалистов. Одно не вызывает сомнений, что в какой-то момент Кутиловым был сделан выбор в пользу своего внутреннего «я», в пользу своего поэтического мира, который, как правило, противопоставлен реальной действительности: «Я вижу звук и тишину // есть антимир в моей тетради…». Или: «Антимир!... И вот уже из горла // льётся песня вместо матерков… // Журавли торжественно и гордо // проплывают выше облаков». Насколько этот выбор был сознательным и волевым, а насколько продиктован всё теми же внешними обстоятельствами, точно определить невозможно. Зато все мы знаем, что люди, наделённые каким-либо творческим даром, зачастую в жизни руководствуются некими бессознательными импульсами и совершают действия, которые обычными людьми воспринимаются, как довольно странные. Можно даже сказать, что во многом они поступают инстинктивно, не считаясь при этом с последствиями своих поступков, в том числе и для собственного житейского благополучия. А в некоторых случаях этот инстинкт реализации таланта оказывается сильней инстинкта самосохранения, когда необходимо во что бы то ни стало исполнить «поручение», а в остальном – куда кривая или наклонная вывезет. Недаром их воспринимают как «не от мира сего». Недаром у Тютчева: «Иным достался от природы инстинкт пророчески слепой». Тогда совсем не удивительно, что «иные» и живут по-иному, иначе – не так, как все. Кутилов, конечно же, принадлежит к «иным» и ощущает себя соответственно:

 

Я – исключенье всяких правил,

С мировоззрением кривым…

Мой мозг трагично н е и с п р а в е н

И уж ничем не и с п р а в и м.

 

         В общем-то, в подобном самоощущении ничего нового нет, если, повторяем, речь идёт о людях, обременённых творческим даром. Для писателей, поэтов чувство внутренней «исключительности» скорее правило, чем исключение. Примеров можно привести много. Вот лишь один, выраженный прозой, но от этого не менее красноречивый:

   «Ты уже видишь на себе клеймо, ощущаешь свою загадочную несхожесть с другими обычными, положительными людьми; пропасть, зияющая между тобой и окружающими, пропасть неверия, иронии, протеста, познания, бесчувствия становится все глубже и глубже; ты одинок – и не в какое согласие с людьми прийти уже не сможешь. Страшная участь!» (Т. Манн «Тонио Крёгер»).

         Сказанное вполне подходит и для нашего героя. Единственное, что в его случае обозначенные противоречия, в силу известных обстоятельств, проявились особенно резко и наглядно. С одной стороны, этот контраст играет положительную роль, так как привлекает к творчеству поэта более широкий круг читателей, но с другой, к сожалению, способен заслонять это самое творчество, искажать его восприятие. Более того, возникает деформация восприятия личности самого поэта, действительно сложной, многогранной и необычайно талантливой. Есть стойкое ощущение, что в последние годы нам навязчиво предлагают смотреть на образ и облик поэта через призму неких биографических подробностей, которые на наших глазах превращают в мифологические. Да, наверно, мифотворчество имеет свои положительные стороны – создаёт некий ореол, придаёт значительность и даже величие избранной фигуре, вызывает желание поклоняться. Пусть так, никто не против, если кому-то нравится. Но в то же время у кого-то имеется не менее законное желание узнать поэта во всей сложности и противоречивости его человеческой натуры до того, как он стал памятником и объектом культа. В конце концов, это естественное желание продиктовано искренним интересом к творчеству поэта.

         Мне повезло – я не был лично знаком с Аркадием Кутиловым. И эта фраза не для красного словца, и не ради эпатажа почитателей поэта. Действительно, так считаю. Так чувствую, исходя, прежде всего, из того, что почерпнул из опубликованных воспоминаний и частично из рассказов людей, знавших поэта. Здесь нет никакого парадокса. Объясняется всё очень просто. Если бы вдруг такое знакомство произошло, то спустя годы возникла бы необходимость что-то вспомнить, поведать, так сказать, потомкам о каком-нибудь деянии знаменитости, на худой конец, рассказать какой-нибудь смешной или трогательный случай, свидетельствующий о том, что ничто человеческое не чуждо даже для такой масштабной личности. И вот здесь, откровенно говоря, не позавидуешь старшим коллегам по писательскому цеху, знавшим Кутилова лично. Понимаю их немногословную сдержанность и заметную неловкость, когда речь заходит… Потому что, в основном, все памятные эпизоды сводятся к одной теме: вот куда-то (в лито, в редакцию, в издательство) заявился, как обычно нетрезвый, Аркаша, что-то там отчебучил, сказанул, по счастью, чаще всего безобидное, порой остроумное, «стрельнул» денег для продолжения «банкета» и был таков. Вариации: при встрече занял на опохмелку, как всегда – без отдачи. Или (самый «смешной» вариант!) выманил на ту же опохмелку каким-нибудь хитроумным способом. Одурачил в очередной раз доверчивых простаков. Алко-голь на выдумки хитра! Мол, такому таланту фантазии не занимать. Поулыбаются слушатели смущённо. Каждый чувствует, что мелковато как-то всё это для поэта такого калибра, не соответствует нынешнему статусу.

Не потому ли до сих пор крайне мало по-настоящему живых, подробных воспоминаний о Кутилове? Трудно найти верный тон, а тем более совместить в одном лице, с одной стороны, имя, законно находящееся на вершине поэтического Олимпа, а с другой – вчерашнего обитателя трущобного дна. Так лучше уж помолчать. А то, вообще, не дай бог, после очередного «смешного» эпизода обвинят в очернительстве образа, заподозрят в злой зависти. А что? Давно отработанная схема, когда большинство ничего не подозревающих коллег, знакомых, просто современников, живущих в одном городе, задним числом оказываются огульными гонителями таланта, в лучшем случае равнодушными созерцателями его медленной гибели, пассивными, так сказать, пособниками главного виновника преждевременного ухода – безликой железобетонной стены под названием Система.

         Как творят кумиров, нам хорошо известно. Будь то власть, политика, шоу-бизнес или литература – механизмы одинаковы. Конечно, в двух последних областях фатальных последствий от возвеличивания персоналий для общества практически не наблюдается, но всё же некоторая гипертрофированность тех или иных имён способна исказить общую картину. Сразу надо сказать, что к имени Кутилова это рассуждение имеет косвенное отношение. Поскольку его нынешняя всероссийская известность как поэта вполне заслужена и никакому сомнению не подлежит. Другое дело, что те же всем известные факты его биографии, на наш взгляд, нуждаются в более точных толкованиях с точки зрения их связи с поэтическим творчеством. Думается, что существуют более глубокие причины, их объясняющие, нежели те, что нам предлагались до сих пор, в том числе людьми, близко знавшими поэта. Лицом к лицу лица не увидать… – не зря сказано.

 

     Помните эпизод из бессмертной книги Марка Твена «Приключения Тома Сойера», когда мисс Дуглас из благодарности за спасение от грабителей взяла к себе на воспитание малолетнего бродяжку Гекльберри Финна? Рекомендую перечитать, чтобы уточнить, сколько времени смог вытерпеть все эти «мучения» домашней жизни свободолюбивый мальчик Гек. А заодно, хотя бы частично, снять обвинение с людей, при жизни окружавших поэта Кутилова, в том, что – не помогли… Уверен, что помогали и предлагали, и уговаривали начать новую нормальную жизнь с не меньшим участием, чем сердобольная вдова Дуглас убеждала своего воспитанника. У неё не получилось. Мальчишка отстоял свою свободу. Так почему мы отказываем в том же самом праве взрослому человеку, тем более такой незаурядной личности, мужчине, в конце концов, который должен отвечать не только за самого себя, но и за тех, кто рядом? Кстати, когда-то Кутилову было о ком заботиться – была семья: жена, сын.

          Кто-то может упрекнуть в некорректности сравнения живого человека с вымышленным персонажем. Мол, жизнь, она сложнее. Что ж, можно обратиться к реальности – вспомнить, к примеру, замечательных французских парней – Верлена и Рембо. Славно в своё время покуролесили друзья-поэты. На пару бродяжничали (или путешествовали – кому как нравится). Были и пьянки, и драки, и тюрьма, в конце концов, для одного. Верлен, к тому же, ради богемного буйства в компании с другом, бросил жену с маленьким сыном прозябать в мещанском болоте. Рембо между делом успел поучаствовать в восстании Парижской коммуны. Последовала реакция властей. Людей расстреливали тысячами, бросали в тюрьмы. Понятно, что в политическом плане время было совсем не простое. Однако, насколько нам известно, никому из будущих биографов не пришло в голову объяснять разгульный образ жизни поэтов бесчеловечностью буржуазного строя, а их самих представлять жертвами капиталистической системы.

Так почему же к Кутилову так настойчиво пытаются (пытались) приклеить ярлыки – «гонимый», «опальный», «диссидент», «антисоветчик»? Согласился бы сам поэт с ролью «жертвы», которую ему навязывают, причём, казалось бы, из самых благих побуждений? Это похоже на то, как если бы мастеру спорта по плаванию перед заплывом надевали оранжевый спасательный жилет, чтобы не потерять из виду и, чтобы он, не дай бог, не утонул в бассейне. Но всё-таки на второй вопрос ответить совсем не просто. С одной стороны, ответ – любое стихотворение наугад: «Заря, заря, вершина декабря… // В лесах забыт, один у стога стыну. // Встаёт в тиши холодная заря, // мороз, как бык, вылизывает спину…». Такова энергетика его стихов, что иных доказательств отрицательного ответа не требуется. По ходу ещё не раз убедимся. Но с другой – по тем сведениям, что до нас довели, а главное по тому, как их интерпретируют, и впрямь можно подумать, что пред нами бунтарь, этакий карбонарий, который все силы положил на борьбу с душителями свобод и в итоге погиб в неравной борьбе с жестокими сатрапами. Прошу прощения за саркастические нотки. Но именно такая картинка вырисовывается, если принять за чистую монету тот плакатный пафос, которым нас пытаются заразить, когда речь заходит о Кутилове. К этому ещё вернёмся. Пока же любопытно ознакомиться с точкой зрения на эту тему человека, у которого в то же самое время были очень непростые взаимоотношения с той же «системой». Правда, жил он в другом городе.

         «Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. […] Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок и т.д. В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить» (Бродский «Речь на стадионе»).

По всей видимости, в отличие от некоторых будущих биографов, Кутилов всё прекрасно понимал. Понимал… Но, как нам представляется, у него не было никакой решимости и даже желания что-либо изменять. В то же время, как человек с весьма нестандартным мышлением, он постарался использовать сложившиеся обстоятельства в своих интересах. Да, как бы это диковато ни звучало. Именно так – по принципу: чем хуже, тем лучше. Сознательно обострял ситуацию. Доводил до издевательского абсурда, приправленного убийственной иронией, как в жизни, так и в стихах:

 

Горжусь своим культурным бытом,

я – современный негодяй.

Двадцатым веком я воспитан,

не словом “на”, а словом “дай”.

 

Я – покорённый – непокорен!

Я не гожусь на колбасу!

По жизни, вымощенной горем,

с большим достоинством ползу!

 

         Сказано откровенно, хлёстко, с неповторимой кутиловской интонацией. С большими оговорками автора таких строк можно назвать жертвой. При том, что сниженный статус здесь вызывающе подчёркнут и «самоопределением», и действием. Кроме того, читателя-современника не должно обманывать местоимение первого лица, по крайней мере, в первом четверостишии. Многие стихи Кутилова – это зеркало, где читатель может увидеть не только уродливые черты «пьяной эпохи», которая «совесть позабыла», но и разглядеть своё собственное отражение. Иногда и «коллективный портрет», на котором поэт, не церемонясь, изображает «окружающую среду» в виде поголовья, как в стихотворении «Певец и свиньи»:

 

 «Отдай нам яркое словечко,

воспой тоску животных дней…».

 

А он стоял, бледней, чем свечка,

в кругу непуганых свиней.

……………………………..

Кабанья, рыжая Антанта!

Довольства скотская пора...

Как здесь бессильна мощь таланта!

Как не хватает топора!..

                                                                                                                                   

         Дерзкий и беспощадный парафраз «Поэта и толпы», мастерски сделанный в реалиях «Скотного двора» Оруэлла. Да, действительно, в этих и во многих других стихотворениях и «заклеймил», и «припечатал».

        Но правомерно ли на этом основании считать поэта антисоветчиком, диссидентом? На наш взгляд, с таким же успехом диссидентство можно приписать, к примеру, Цветаевой, которая читала «белогвардейские» стихи революционным солдатам и матросам. И всегда (!), всю свою жизнь – независимо от типа общественных формаций и государственных границ – ощущала себя в оппозиции и веку, и миру. Какой ценой она за это заплатила, хорошо известно. И не только она. «Вы – инородное тело, органическое явление природы... среди неорганического, но организованного мира... Организованный мир нюхом чует противоположность себе... и норовит всё органическое уничтожить», – эти слова Бориса Пастернака, обращённые к Лидии Чуковской, к сожалению, фиксируют некую закономерность существования неординарной творческой личности в обществе (Теперь мы можем оценить гуманную предусмотрительность Платона, заранее не допустившего поэтов в своё государство). К несчастью, в отечественной истории эти слова поэта очень часто подтверждались с убийственной буквальностью.

      Не сравнивай: живущий несравним… Но когда поэты закончили своё земное странствие, нам в этой завершённости видней путь каждого, неповторимые изгибы, повороты, препятствия, которые им удалось или не удалось преодолеть. «Какую биографию делают нашему рыжему!» – произнесла Ахматова после завершения суда над «тунеядцем» Бродским. Согласимся, что в этих словах трудно уловить жалость к «жертве» неправедного судилища, но зато слышится явное восхищение таким оборотом дела. И в этом нет бездушия и чёрствости. Просто мудрая Ахматова очень хорошо представляла, чем «грозит» молодому поэту этот громкий процесс. Она, пережившая расстрел первого мужа, гибель в сталинских лагерях самого близкого из друзей-поэтов, едва дождавшаяся сына из тех же гиблых мест, она прекрасно понимала, что времена сейчас не такие «людоедские» и что жизнь её любимца вне опасности. Что касается трудностей… Да, двухгодичная ссылка на принудительные работы – это не санаторий. Но такой жизнью, причём не в качестве наказания, а просто по факту рождения, в то время в деревнях и посёлках жили миллионы советских людей. При этом она была уверена, что в дальнейшем этот «срок» при прочих необходимых условиях в немалой степени будет способствовать будущей славе поэта. Теперь мы знаем, что она не ошиблась.

Надо отдать должное и самому подсудимому, который в последующие годы никогда не был склонен драматизировать историю со своей судимостью, с последующим изгнанием из страны. Скорее наоборот, старался не придавать значения этим фактам своей биографии, понимая, что к качеству поэтического творчества они не имеют прямого отношения. Хотя, без сомнения, пребывание в Норенской не прошло бесследно. Такого единения с народом будущий нобелевский лауреат никогда больше не испытывал:

         «Когда я там вставал с рассветом и рано утром, часов в шесть, шёл за нарядом в правление, то понимал, что в этот же самый час, по всей, что называется, великой земле русской, происходит то же самое: народ идёт на работу. И я по праву ощущал свою принадлежность этому народу. И это было колоссальное ощущение!» (Соломон Волков, «Диалоги с Иосифом Бродским»).

      Но если к Бродскому это «ощущение» пришло благодаря суду и ссылке, и в нём явственно чувствуется восхищённый взгляд заезжего туриста, то Кутилову это чувство было дано по праву рождения. Малая родина поэта – самая что ни на есть российская глубинка – Сибирь: деревня Рысьи в Иркутской области, где он родился, а затем село Бражниково Омской области, где прошли детство и юность. Ему не надо было «ходить в народ». Он сам, что называется, плоть от плоти… Отсюда же столь органично присущее Кутилову чувство природы – способность взглядом художника видеть во всех подробностях окружающую жизнь, сопереживать всему живому:

 

А в детстве всё до мелочей

полно значения и смысла:

и белый свет, и тьма ночей,

крыло, весло и коромысло…

 

И чешуя пятнистых щук,

цыплёнок, коршуном убитый,

и крик совы, и майский жук,

и луг, литовкою побритый…

 

         Это чувство отражено не только в ранних стихах или в так называемой «таёжной лирике», но и в прозе. В «Рассказах колхозника Барабанова» нелёгкий крестьянский труд и быт запечатлён с потрясающим знанием дела и удивительной поэтичностью. Желающие могут легко убедиться. С другой стороны, поэт прекрасно понимал, что даже при исключительной одарённости на деревенской телеге на вершину Парнаса не въедешь. Чтобы таёжный самородок получил необходимую огранку, нужна общая культура, необходимо общение с носителями этой культуры. А где, как не в столице это возможно? Там совсем иные перспективы открываются. А потому – в Москву! В Москву!...

Этот настоятельный рефрен мы слышим в ряде стихотворений Кутилова, и, в первую очередь, в поэме «Вечная тема». Да, Москва, Москва… «Ах, Москва, – белоснежная книга, // да жар-птичьи следы на снегу… // Из Сибири к тебе каждый миг я // всё бегу, всё бегу, всё бегу…», «Я приехал не в жмурки играть // я приехал Москву покорять», «Нет милее мне пейзажа, // чем Москва, столица наша», «И опять, опять Москва на каждой строчке…» и т.д. Всего не перечислишь. К сожалению, как бы мастерски ни были сделаны эти стихи, как бы искренне ни звучали, в них явно чувствуется что-то вроде комплекса провинциальной неполноценности. И никакой иронией, самоиронией не прикрыть этого самоощущения. Да, судя по всему, автор и не пытается этого делать. Наоборот, в демонстрации этого чувства он сознательно доходит до крайности. Не секрет, что желание быть признанным, известным – пресловутая жажда славы, за редчайшими исключениями, в той или иной мере свойственна всем творческим натурам. Но далеко не все способны выражать эту «жажду» с такой откровенностью, доходя буквально до собачьего подобострастия: «Не нужна мне любая награда – // конура или хлеба кусок… // Приласкай ты, столица, Пирата, // хоть разок, хоть разок, хоть разок…»

        Самоуничижение… унижение паче гордости – зафиксируем этот момент. Он нам ещё пригодится. Попутно отметим скоропалительную метаморфозу, в результате которой уверенный «покоритель» столицы к концу московского вояжа превращается в дворнягу, виляющую хвостом в надежде на подачку. Даже, когда в другом стихотворении просьба сменяется утверждением, напоминающим заклинание: «Живу тревожным ожиданьем, // бессонно ямбами звеня… // Мой триумфальный день настанет: // Москва придумает меня!» – то это «ожидание», этот «звон» опять же очень напоминают бдение сторожевого пса, брякающего железной цепью возле своей будки. Вот-вот явится хозяин и будет счастье! Примечательно, что последняя строка явно указывает на пассивную позицию будущего «триумфатора», когда грядущее торжество зависит от чьей-то благосклонной фантазии. Более того – выглядит попыткой запустить процесс мифотворчества. Хотя, казалось бы, давно всем ясно, что от города, который слезам не верит, нельзя добиться внимания подобными способами. Но разве могут иметь значение рациональные доводы, когда душа жаждет, душа горит?

          А кто может помочь? К кому обратиться за советом в таком состоянии, кому пожаловаться? Конечно, к тому, кто знает, кто сам прошёл весь путь. «Стакан – в себя, стакан – в могилу, – // земля темнела от вина… // А я шептал: Серёжа, милый, // не признаёт меня страна!...» Обращается и получает ответ. Но ответ этот жесток и по-мефистофельски коварен, а потому не сразу можно решиться сделать выбор, заплатить требуемую цену:

 

 – Ты предлагаешь?

 – Предлагаю…

 – И будет слава?

 – Как не быть…

…А ночь зелёная такая,

Что дико хочется завыть

 

        Воображаемый собеседник ясно дал понять, что ждать признания при жизни не стоит, но есть один проверенный способ ускорить прозрение страны: «Ведь и меня не признавала, – // петля заставила признать…» Прозрачный такой намёк на уже расхожую мысль, что – у нас любить умеют только мёртвых. И этот намёк, как удар обухом. А жутковатый ночной «торг» воистину – дьявольское искушение. Как тут не взвыть! Даже оставив на совести автора знак равенства между петлёй и признанием, понимаем, что цена предложенного выбора максимально высока. Надо отдать должное – соискатель славы не поддался искушению, не взял грех на душу. Ну, а утро, как известно, вечера мудренее. Пускай: «…С бедой, обидой и с позором, // с душой, как нищенской сумой, – но всё-таки живой, неудачный покоритель столицы и страны, – пацан на поезде нескором // тихонько тащится домой». А дома надо как-то продолжать жить со всем этим тяжким «багажом». И уже не вымышленному герою, а самому автору. А поскольку автор – поэт, то ему нисколько не легче оттого, что составляющие «багажа» во многом плоды его воображения, замешанного на изрядной доле неудовлетворённого тщеславия. Над вымыслом слезами обольюсь – не зря сказано. Надо было решать, как жить. И поэт решил – выбрал свой путь продолжения странствия земного. Какой? Попытаемся разобраться.

 

 

         «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, // среди детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». Похоже, что в случае с Кутиловым эта универсальная пушкинская формула получает некую предельную логическую завершённость. Особенно, если сделать акцент на второй её части, с которой явно перекликается сказочный зачин: «В пустой пустоте жил никто…». Правда, тут же через несколько строк выясняется, что этому «никто» подвластно очень многое. Да что там!... «Никто» здесь, по сути, псевдоним Создателя, который «Добавил чего-то к пустой пустоте, // скрутил, раскатал, подсушил на звезде… // И бросил во тьму, и скажите на милость, – // Земля получилась! Земля закрутилась!» («Сотворение Земли»). Ничтожество и «пробудившийся орёл», «никто» и всемогущество Творца… И в этом нет противоречия, поскольку в обоих случаях в какой-то момент предполагается появление божественной силы или проявление небесного дара.

Здесь уместно будет привести мнение очевидца, который был знаком с гражданином Кутиловым, так сказать, по долгу службы. Понятно, что это и ему подобные свидетельства вряд ли будут фигурировать в письменных воспоминаниях, поскольку принадлежат людям, для которых будущий знаменитый поэт был всего лишь одним из сотен лиц в серых арестантских робах. Не вдаваясь в подробности (впрочем, таковых почти и не было), ограничимся всего лишь одной репликой, которую не составило труда запомнить:

          – Кутилов?... Так он, вообще, был никто…

         Так коротко охарактеризовал своего бывшего подопечного бывший молодой опер одной из омских колоний, а ныне «хозяин» в отставке, заслуженный ветеран УИС. Не надо объяснять, что эта характеристика относится, прежде всего, к лагерной иерархии. К тому, как воспринимали осуждённого Кутилова сотрудники администрации исправительного учреждения. Но какова точность попадания! Среди обездоленных, униженных, лишённых он всех ничтожней, поскольку – «никто». Как тут не вспомнить хитроумного Одиссея, который скрылся от разъярённого Полифема (рифма – система) под той же обезличивающей фонемой. И здесь же прочитывается теперь уже знаменитый псевдоним «Ник Т-о», под которым последний из царскосельских лебедей выпустил свою первую и последнюю при жизни книгу стихов.

         Нельзя сказать в какой момент, скорей всего постепенно, как совершается рост или распад органической ткани, и произошёл этот переход – от состояния обычного человека к положению отщепенца, изгоя. Переход от социально значимой, так скажем, единицы к лицу с весьма необщим выражением, которое даже внешне разительно выделяется среди однотипных лиц обычных граждан по-своему «идеального государства». Именно такому государству поэт с сарказмом, который, словно болезненный герпес, давно «прижился на губе» даёт соответствующее название – «государство Цветущего Жита». Не будем приводить подробности его устройства. Каждый может сделать это сам, открыв книгу, или обратиться к собственному житейскому опыту. Нам интересней, что поэт в противоположность «государству Цветущего Жита» придумывает другое, тоже идеальное на свой лад, и называет его не менее красноречиво – «Страна дураков» (одноимённое стихотворение). Также не станем здесь цитатами раскрывать его основополагающие принципы. Из дальнейшего разговора многое само собой прояснится. Сейчас для нас важней одно лишь слово – «дурак». Именно оно является тем ключом или отмычкой, с помощью которой можно приоткрыть секреты жизнетворчества нашего героя. Опять же не случаен курсив, подчёркивающий неразрывное единство составляющих. Именно это слово заставляет вспомнить народную традицию, где дурак, как правило, предстаёт не таким уж дураком, а чаще всего оказывается умней многих умников. И, в конце концов, правда всегда остаётся на его стороне. Тема неисчерпаема. Коснёмся лишь некоторых моментов, которые особенно показательны в контексте наших рассуждений. И здесь нельзя пройти мимо стихотворения, которое так и называется – «Дураки», в котором поэт с присущей ему силой изобразил отличительные черты двух противоположных классов, очень точно показал их различие.

 

Все приезжают – куда наметили,

слегка отставшие – бегут бегом…

Все в равновесии, в глухой симметрии,

лишь дураки – особняком.

 

Дурак и дурочка, как пёс и пёсица,

тоскливо-преданно глядят в народ…

И не торопятся, а если бросятся,

то ненормально уйдут вперёд.

 

А то под звёздами вдруг спать завалятся,

и тянет горечью с ночных лугов!..

Нередко умные вдруг запечалятся

и долго смотрят на дураков…

 

         Да, во-первых, – особняком. Дураки здесь – особая каста. Они – неприкасаемые и в то же время – посвящённые. Им что-то такое известно, что недоступно нормальным, а тем более умным. Во-вторых, недаром в сказках дурак сидит сиднем или лёжа смотрит в потолок. Но если всё же слезет с печи и пойдёт, то «ненормально» уйдёт вперёд, тем самым нарушит то самое равновесие, в котором так уютно себя чувствует серая масса нормальных и умных. В третьих, очень точный штришок про «печаль умных». Как будто иногда они начинают догадываться, что дураки обладают каким-то тайным знанием, недоступным их умным мозгам. И в этом знании, быть может, скрывается та истина, что ставит под сомнение всё их комфортное существование – нарушает их «глухую симметрию». Отсюда эта внезапная и безотчётная печаль во взгляде. Но это лишь на миг. Это состояние быстро проходит. Возвращается более привычный взгляд:

 

В саду играет оркестрик струнный,

волнует душу шампанский звон…

И гордо ноздри раздует умный:

 «Спасибо, боже, что я не он!»

 

И сам на дурня кивнёт задиристо:

мол, если чокнутый – давай пиши!..

А прутик шастает по лунным вырезкам,

рисует формулу души!..

 

               А далее происходит и вовсе некрасивая история:

 

…Уснёт дурак в июльском дыме,

беспечно-весело уснёт…

А ночью умный проходимец

срисует формулы в блокнот.

 

          Разумеется, срисованные формулы никакой пользы «умному проходимцу» не принесут, поскольку ему не понять их значения, потому что с автором этих формул они живут в разных мирах, которые хоть и занимают одно и то же физическое пространство, но находятся как бы в параллельных измерениях. Их соприкосновение, пересечение чревато всё тем же магнитным возмущением, поскольку по своей природе эти миры изначально антагонистичны. Их противостояние неизбежно. Хотя чётких границ между этими мирами не существует, их наличие всегда ощущается, а порой становится очень хорошо заметным.

 

Все в равновесии – слои и классы, –

висят, покачиваются слегка…

И вьются умные бесцветной массой

на ярком фоне дурака.

 

         Последнюю строку этого стихотворения можно считать характерной приметой поэтического стиля Аркадия Кутилова. Яркая образность, энергетическая ёмкость каждого стиха… Об этом уже не раз говорилось. Не будем повторяться. Интересней проследить, как этот стиль соотносится с упомянутой нами традицией, расширяет её рамки, одновременно усиливая противостояние двух миров. И здесь нельзя не отметить, что кроме «дурака» в стихах фигурируют и другие «родственные» персонажи – в разной степени комические и трагические, но, безусловно, все имеющие прямое отношение к самому автору: «Я критик и нытик, – // гороховый шут», «Алхимик и шут – вроде так себе смех… // Алхимик и шут – // это радость для всех! // И тот и другой // жили так искромётно, // всегда невпопад, – // гениально-свободно».

 

Поэт и клоун, вы родня,

мыслитель, шут в лице едином.

Творцы священного огня,

слегка подкрашенного дымом.

(«Цель творца»)

 

          Шут, скоморох, клоун – это всё те же «дурацкие» маски, слегка видоизменённые в зависимости от обстоятельств и внутреннего самоощущения в тот или иной момент. Суть от этого не меняется. Скрываясь под этими масками, поэт пытается выполнить практически невыполнимую задачу – быть свободным человеком в несвободной стране, в государстве, где полным-полно несправедливости, запретов и лжи. Пытается жить среди обывательского болота, в окружении серой массы тех, у кого «обличье без лица» и не слиться с ними. Насколько это ему удавалось, однозначно сказать трудно. Свобода – категория в значительной степени относительная, зависящая от весьма субъективных личностных ощущений. Иногда, как бы это парадоксально ни звучало, ощущение внутренней свободы, прошу прощения за тавтологию, возникает в местах лишения свободы.

             «Так иногда чувствовал себя человек в тюрьме, в лагере. Уже посадили. Уже дали срок. И вдруг наступило чувство внутренней свободы». Или: «Я был свободен, как бродяга. Такая свобода часто связана с внешне униженным, межеумочным, внештатным состоянием» (Григорий Померанц, «Записки гадкого утёнка»).

        Не в бровь… как говорится. Нет сомнений, что Аркадию очень хорошо было знакомо это «внештатное» состояние. Более того, есть основания считать, что, в отличие от многих невольных, так скажем, «сидельцев», он, зачастую, по собственной инициативе стремился к изоляции от общества, в котором никак не мог найти своего места, не мог стать самим собой. Отсюда: «Или просто – в дурдоме // схохотать и срыдать, // снять весёленький номер // и беду переждать?.. // Есть рецепты похлеще: // пропить тёщины вещи // и беду-горожанку // взять в тюремные клещи». Понятно, не от хорошей жизни возникали такие настроения и, в конце концов, как мы знаем, становились реальностью. Но нет худа без добра. Не зря друг и собиратель наследия поэта, Геннадий Великосельский упоминал в предисловии к книге «Скелет звезды», что время, проведённое в «плену у своих», в творческом плане было чрезвычайно плодотворно. Это ли не доказательство того, что именно в этом «плену» «ворованным воздухом» поэзии Кутилов дышал полной грудью? С другой стороны, чтобы достичь такой «степени свободы», необходимо было отказаться от многих вещей, которые для обычного человека составляют смысл существования. А на этом пути надо было, в первую очередь, освободиться от чувства ответственности. Судя по всему, Кутилов очень быстро прошёл весь этот путь, используя в качестве катализатора низкокачественный алкоголь. Собственно, на этом пути он далеко не первопроходец. Ведь в нашей стране это даже не кривая дорожка, а многими поколениями протоптанный тракт, вдоль которого мысленным взором можно увидеть много известных имён. Здесь же в качестве символических путевых вех легко обозначить некоторые стадии приближения к «абсолютной свободе», то есть, к максимально возможной безответственности. Вначале, как правило, человек освобождает себя от обязательств по отношению к государству, к обществу, затем постепенно исчезает ответственность за тех, кто рядом – за друзей, близких. И, наконец, человек перестаёт (не хочет и не может) отвечать за самого себя. Пусть теперь дядя в казённом доме или тётя в белом халате заботятся о его существовании – предоставляют жильё (пускай в виде койко-места в бараке, в палате), кормят, следят за распорядком дня «свободного» человека и т.д. Да, мы вынуждены констатировать: бездомность, безбытность, как производные безответственности – именно та почва, которая служит основанием для пресловутой бродяжьей свободы.

         Спору нет, врагу не пожелаешь такой «свободы». Но тут снова возникает всё тот же хрестоматийный вопрос: кто виноват? Есть ли основания в нашем конкретном случае кого-то постороннего обвинять в создавшемся положении? Анонимных врагов, скрытых завистников, тайных недоброжелателей, всё ту же безликую Систему? И опять житейский опыт и логика произошедших событий упрямо говорят, что оснований для подобных обвинений в данном случае практически нет. Поэтому, когда рассказывают об ужасах бродяжьей жизни «опального» поэта, вспоминается известное: меня пугают, а мне не страшно. По-настоящему страшно, когда думаешь, к примеру, о судьбах Гумилёва, Мандельштама, Клюева, Павла Васильева и многих других, живших и погибавших в то время, когда от живых людей в буквальном смысле оставалось месиво «кровавых костей в колесе» (О.М.). Вот тогда, действительно, были, что называется, обстоятельства непреодолимой силы. Тогда всепожирающий Молох Системы перемалывал миллионы людей, не давая возможности выжить. Зная это, всерьёз говорить о каких-то преследованиях малоизвестного провинциального поэта в 70-е, 80-е годы прошлого века городскими властями!… Ну, это всё равно, что сравнивать приговор к высшей мере с наказанием… Нет, даже не с поркой ремнём, а с командой встать в угол. Да, пусть задвигали подальше, не печатали, а чаще всего – просто не обращали внимания (что, быть может, обидней всего!). В лучшем случае знали: да, есть некто, а точнее – Никто и звать его… Магнит какой-то что ли. Примерно такое отношение властей… Конечно, не смертельно. Но зато – смертельно обидно. В стихах не скроешься: «Нет повести печальнее на свете, // чем быть никем – и тем же умереть». С таким финалом согласиться трудно. Тем более, когда столько всего внутри – горит, кипит, клокочет! «Цвести бесцветно. А сгореть бесследно»? – нет, нет и нет! И тут второй сакраментальный вопрос неизбежен: что делать? Внимание! Ещё раз делаем акцент на ключевом моменте. Кутилов не был бы Кутиловым, если бы не предложил ассиметричный ответ. Другими словами – сделал «ход конём». И уточняющее сравнение из области восточных единоборств – применил принцип айкидо: использовать силу противника, чтобы провести победный приём. Считаете никем? Значит, буду! Изгой? Отщепенец? Пусть так! Но это только по вашим куцым меркам, по вашей обывательской шкале, по лживым законам «Государства цветущего жита». Вот так – довести ситуацию до абсурда, обнулить свою социальную функцию, чтобы почувствовать себя «свободным»… Далеко не каждый на такое решится. Но мы не забываем, что имеем дело с «исключеньем всяких правил». И, безусловно, с поэтом, который знал себе цену. Который знал и то, что когда-то первый «Председатель Земного Шара» вёл схожий образ жизни – скитался, жил, где придётся, написанные стихи таскал с собой в грязной наволочке. Что впоследствии не помешало Виктору Шкловскому объявить его чемпионом по Гамбургскому счёту. А ещё раньше Диоген – яркий пример человека, выпавшего из социума и шокирующего сограждан своим видом и поведением. Чем не предтеча современных создателей искусства перформанса? «Мы средь этих глыбин // п р о с т о ч е л о в е к а // ищем днём с огнём», – прозрачный намёк на то, что нашего поэта можно отнести к последователям философа-киника. Теперь мы лучше знаем, в какой плодородной культурно-исторической почве «зарыта собака», от которой ведёт свою родословную Пират и другие представители собачьего племени в кутиловских стихах. Понимаем, что нет ничего зазорного/позорного в уподоблении… Бродяга, дворняга – почти омонимы, не говоря о сущностном сходстве. Диоген так и представился Александру Македонскому: «Я — великий царь Александр». «А я — собака Диоген». «И за что тебя зовут собакой?» «Кто бросит кусок — тому виляю, кто не бросит — облаиваю, кто злой человек — кусаю» (Википедия. Диоген). В итоге имя философа, обитавшего в глиняной бочке, стало знаменитым не меньше, чем имя великого полководца, завоевавшего полмира. Вот результат пресловутого «хода конём», уже проверенный историей. К тому же, аскетизм – один из основных аспектов данного философского течения – очень даже к месту. Отсюда близость образа жизни и родственность душ – бродяжьей и собачьей: «Ты в помойке каждый вечер – // я в пивной горю дотла… // Несть числа противоречьям, // но и сходствам несть числа».

Отказываясь от социальных ролей, поэт оставался поэтом. Это была для него – главная «роль». Понимал, что «Безголосие – повод сдаться // в плен событиям и вещам», понимал, что стихи – последний оплот, последняя спасительная соломинка. Понимал и, вопреки всему, надеялся «стихом за звёзды зацепиться, / чтоб хлопнуть вечность по плечу». Да что «надеялся»! – уверен был, что так и случится, даже если при жизни ничто не предвещало… Понимал, что именно стихи – основной «инструмент» для решения этой задачи.

 

За кем-то смерть летит в конверте,

за кем-то долг бежит босой…

За мной гоняется бессмертье

с тупой заржавленной косой.

 

         Здесь, как и в памятном ночном разговоре, ясно показано, что за «бессмертье» требуется заплатить жизнью. И опять же – не хочется, чтобы – вот так сразу. Лучше помучиться, – как говорил герой знаменитого кинофильма, побегать ещё. Пускай не признанным, безвестным, но живым… К тому же, стихи пишутся, значит, жить можно. А в каких условиях – уже не так важно. Хотя эти условия, в свою очередь, конечно же, влияли на творчество. Отсюда очень характерное кутиловское «определение поэзии», в котором поэт со свойственной ему прямотой конкретизирует назначение «инструмента», раскрывает, так сказать, механизм его действия:

 

Поэзия – не поза и не роль.

Коль жизнь под солнцем – вечное сраженье, –

стихи – моя реакция на боль,

моя самозащита и отмщенье!

 

     Это четверостишие – своеобразный поэтический девиз, который, конечно же, отражает самые глубинные внутренние ощущения поэта. Здесь под каждую строку и слово легко привести подтверждающие примеры. Правда, первое утверждение применительно к творчеству Кутилова выглядит скорее, как декларация о намерениях, которые таковыми и остались. И это важно. Эта строка явно противоречит тому, что мы уже увидели, с чем сталкиваемся в стихах Кутилова постоянно. А именно – с ощущением театральности, игры на сцене, с исполнением роли в спектакле или участием в том же маскараде. И, похоже, что это не только в стихах. Слово автору: «Сейчас мне каждый день – уникальное произведение искусства. Ближе всего это, видимо, к театру. Каждый вечер приходится составлять сценарий на завтра» (Из записных книжек разных лет, 1985 г.).

         Значит, мы не ошиблись в своём предположении, встречаясь с многочисленными театральными атрибутами, не говоря уже о лексике: «Держись откровенно // ровнее дыши. // Лицо – это сцена // театра души», «Потребует зритель, и ты, поспеша, // погонишь на свет, чем богата душа» («Театр души»). Само существование лирического героя предстаёт, как непрерывный калейдоскоп смены ролей и масок. Примечательно в этом плане стихотворение «Вкладыш к моей трудовой книжке», где многочисленные записи о смене мест работы закономерно приводят героя на театральные подмостки: «Я был завклубом в маленьком посёлке. // Поставил драму «Адский карнавал»…// И мой герой, со сцены, из двустволки, // убил парторга. В зале. Наповал». Действительно, мы оказываемся зрителями какого-то жутковатого «карнавала», в котором за чередой масок и поз сразу не разберёшь, где герой, где автор, где клюквенный сок, а где уже льётся настоящая кровь. Хотя знаем, что в лирической поэзии по определению между жизнью и вымыслом зазор самый минимальный. Зато дальше, за расхожим «вечным сраженьем» в поэтическом «девизе» следуют, словно на скрижалях высеченные строки, истинность которых не подлежит сомнению – «моя реакция на боль», «моя самозащита»… Да, этому веришь сразу и безоговорочно. Именно здесь мы находим ответ на неизбежно возникающий вопрос: как же совместить, казалось бы, вещи несовместные – театральность поз, сценический «реквизит» многих стихов и предельную искренность поэтического высказывания? Здесь понимаем, что все «маски», «позы» – лишь «броня», «защитная реакция». Понимаем, что не от хорошей жизни появилась эта «броня». И находиться в ней мучительно, но и без неё уже не получается. «Поплачь обо мне: моё сердце в броне…» – это самостоятельное двустишие не зря вынесено в название стихотворения, в котором отражена болезненная двойственность ощущения, когда потребность в сочувствии сопровождается непроизвольным опасением наученного горьким опытом: «Одну слезу мне только покажи – // насторожусь, как хищник у капкана: // защитная реакция души // иронии заученная гамма… // На сердце вмиг наброшена броня…». Это вроде условного рефлекса, выработанного, как ответ на всё несправедливое, злое, жестокое, с чем приходилось сталкиваться в жизни, в которой «Есть море обид, // и тоски, и насмешек…».

          «Отмщенье»… Надо сказать, что вообще-то лирическая поэзия плохо приспособлена для такой утилитарной цели. Существуют более прикладные, так скажем, формы – пародия, эпиграмма. Многие, в том числе и великие, успешно ими пользовались. Но Кутилов и здесь поступает по-своему, не считаясь с тем «как принято». Именно в стихах он даёт волю своим негативным чувствам по поводу тех или иных явлений, событий, с которыми никогда не сможет смириться. Неприятие, неприязнь, негодование, гнев и презрение – вот лишь часть эмоциональных красок его протестной палитры. Конечно, желание отомстить всегда обусловлено чем-то очень личным. Но у поэта это «личное» всегда расширяется, возвышается до общих понятий и категорий. Поэтому за свои несбывшиеся надежды, за свои унижения, беды и обиды, за свою боль он «мстит» всем сразу – «оптом», не опускаясь до личных счётов, не переходя на личности. И делает это очень разнообразно (ударение можно смещать – ошибки не будет), изобретательно, давая волю раздражению и даже злости. Достаётся от него обывателям и мещанам, ханжам и умным, попам и военным (военным особенно!). Достаётся, как мы уже видели, целым «слоям и классам», рифмующимся с «бесцветной массой». И целиком всей «пьяной эпохе» за то, что «совесть позабыла, // мнит себя в граните, // в треске кумача». Вроде бы в стихах и речи нет о непротивлении злу насилием, о покорности и смирении. В них торжествует принцип: зуб за зуб, око за око. Вот, к примеру, какие советы получает совсем юный представитель подрастающего поколения для того, чтобы выжить в этом беспощадном мире:

 

 

…Облава настигнет – гримасу сострой,

Чтоб бдительность снизить облавью,

затвор передёрни, глушитель открой –

хвала пулемётному лаю!

 

Срывайтесь, глаза, из орбит к небесам!

Кишки разрывайтесь на клочья!...

Резвее, пацан! Наслаждайся, пацан,

Кровавой облавною ночью!

 

Вот это – за сахарный хруст головы!..

Вот это – за крик человека!..

Вот это – за всё, что задумали вы

В условиях хамского века!..

 

Пусть носится эхо из хижин в дворцы,

И тризну злодейскую славит!..

И пусть по-звериному воют отцы

Убитых на этой облаве!

 

         Прежде всего, поражает в этих стихах сочетание, казалось бы, невозможных вещей – революционного пиф-пафоса в первых трёх строфах и грозного рокота ветхозаветных пророков в последней. Хотя… Быть может, нет ничего удивительного, если разобраться. Но это другая тема. Зато насчёт происхождения навыков живописания кровавой расправы хвалёный «пулемётный лай» не даёт возможности ошибиться. Правда, в отличие от оголтелых предшественников, Кутилов прекрасно понимает, к чему может привести и приводит пресловутая «эскалация насилия». Показывает, что ответ злом на зло, приводит к торжеству Зла. В конечном итоге приближает всех участников к апокалипсису. И не только участников, но и пассивных созерцателей, и активных подстрекателей – всех, кто думает, что его не коснётся, что он-то сможет отсидеться вдалеке. Но поэт предупреждает: никто не останется в стороне. Кто сегодня станет сомневаться в актуальности таких «предостережений»? Ясно, что здесь поэт по-прежнему остаётся верен своим в широком смысле пацифистским принципам, хотя, на первый взгляд, такой вывод не так очевиден, как в его других откровенно антивоенных стихах. Где, впрочем, он тоже не стесняется использовать всё те же радикальные способы борьбы с носителями зла: «Люблю военных! За то, что их // всех // передавят, // как вшей, // военные!». Пользуясь своим излюбленным «оружием» – иронией, поэт безжалостно «ликвидирует» столь ненавистное ему милитаристское сословие. Причём делает это с присущей ему оригинальностью – чтобы самому и никому другому руки не пришлось марать – пусть сами друг дружку… В то же время в этой «ликвидации» нельзя не увидеть «симметричный» ответ Платону. Опять же в столь яростной нелюбви к военным чувствуется что-то глубоко личное. Можем предположить, что это в какой-то мере связано со случаем, который произошёл во время прохождения срочной службы в армии, когда несколько военнослужащих в качестве горячительного напитка решили использовать антифриз. После употребления выжил один Аркадий. Ясно, что это происшествие оказало серьёзное воздействие на «счастливчика». Может быть, здесь и скрывается основная причина пацифистского пафоса?

Несколько слов об уже упомянутом свойстве поэзии Кутилова. Ирония… Без неё невозможно представить его стихов. Особенно тех, которые он использует в качестве «орудия мести». Наверно, и впрямь без неё нельзя обойтись. Абсолютная серьёзность, в том числе по отношению к самому себе, присуща людям довольно ограниченным. С другой стороны, перебор в применении этого сильнодействующего средства даёт ощущение, что человек находится в некой зависимости. Что тем самым он пытается решить какие-то свои проблемы. Или скрыть их. Грань очень тонкая. Соль кладут в пищу по собственному вкусу. В какой-то момент кому-то чувствуется, что «соли» многовато. Нам интересна авторская интерпретация этой особенности, фирменного, можно сказать, стиля: «…я добровольно взял на себя крест вечно остроумного человека. Ирония – привилегия сильных людей, но трудно быть ироничным постоянно» (Из записных книжек разных лет. 1972).

         Действительно, роль записного остряка крайне утомительна. Но когда в неё вошёл, привык и, самое главное, – приучил окружающих, то выйти бывает ещё труднее. Что касается истоков… Нам-то думается, что ближе к истине иное происхождение этого свойства: «Ирония – привилегия уязвлённых. Любой вызывающий её повод говорит о тайном надломе». И ещё точнее, и, в нашем случае, беспощадней: «Ирония – это признание жалости к самому себе (или маска, которая пытается скрыть эту жалость)» (Эмиль Мишель Чоран «Молитва неверующего»). Согласимся, что в свете этих определений несколько иным представляется характер взаимосвязи между внутренним состоянием пишущего и результатами его творчества.

         Насколько была адекватна подобная «самозащита», насколько эффективно «отмщенье»? Сам поэт вряд ли задавался подобными вопросами. Писал, как чувствовал, потому что не мог по-другому. Да, стихи были нужны ему, как воздух, как целебное, болеутоляющее средство. И в этом смысле, конечно же, первое их назначение абсолютно выполнялось. Не будет преувеличением сказать, что – стихи продлевали жизнь. А вот насчёт «отмщенья» есть серьёзные сомнения. В самом деле, мстить безликой массе, бездушной Системе – всё равно, что швырять горох в ту же бетонную стену или метать бисер. Певец и сам прекрасно понимал бесполезность этого занятия: «Мечи слова, чтоб хряк заплакал! // Чтоб шерсть струилась на козле… // …И бисер нежно зататакал по утрамбованной земле» («Певец и свиньи»). Вот и вся «эффективность». К тому же, все «объекты» для мести вполне условны, поскольку заведомо ясно, что стихи они не читают и, вообще, по своей физической природе поэзию воспринимать не могут. Но то, что это логичное соображение не останавливает «мстящего», говорит лишь о подлинности поэтического дара, проявления которого не нуждаются в рациональных обоснованиях.

 

         Идём дальше… Но для этого нам надо вернуться к началу наших рассуждений. Печальные минуты прощания с Михаилом Самуэлевичем неумолимо приводят к заключению, что концовка надгробной речи Остапа Бендера в полной мере могла бы относиться и к нашему герою. Категоричное «Всё!» могло бы стать окончательным итогом земного странствия Аркадия Кутилова. Но, к счастью, этого не случилось. Во-первых, потому что – поэт. А во-вторых, нашёлся человек, который, без преувеличения, вытащил поэта из пропасти забвения. Геннадий Великосельский оказался тем самоотверженным собирателем, хранителем, благодаря которому, рукописи, рисунки поэта и художника не превратились в прах и пепел, а дошли до нас. К сожалению, далеко не все – по его собственному горестному признанию. Но мы понимаем, что при известных обстоятельствах он сделал для своего друга всё, что мог. Поэтому на памятном камне, установленном на аллее литераторов, абсолютно по праву значатся два имени.

Но если по отношению к собирателю и хранителю наследия поэта не может быть никаких иных чувств, кроме благодарности, то роль пропагандиста творчества не вызывает столь однозначных положительных эмоций. Нет, конечно же, и здесь никаких претензий к автору многочисленных публикаций о жизни и творчестве поэта быть не может. Его взгляд, его видение тех событий, их интерпретация, безусловно, заслуживают уважения. Тем не менее, нельзя не отметить некоторых моментов, напрямую касающихся нашего разговора.

         Вначале общее ощущение. Интонация, стиль… Стиль – это не только человек, но и время, эпоха со своей определённой атмосферой. Не случайно «выскочило» слово – «пропагандист». В некоторых местах тон публикаций выдержан в духе того самого советского агитпропа – неотъемлемой части той самой Системы, с которой, по словам автора, так непримиримо дрался поэт. Всем знакомы его характерные черты: заметно повышенная эмоциональность высказываний, высокопарность риторики, непременный обличительный пафос, поиск врагов и т.п.

В результате перед мысленным взором читателя возникает сказочная картина. В центре – некий былинный богатырь. Он же – безупречный рыцарь поэзии, он же – «Мастер», «Гений», «мудрец», даже «пророк», хотя и непризнанный (на тот момент). А где-то возле его ног копошатся завистливые «литературные пигмеи» – «очленённые» и «окниженные», вперемешку с «облечёнными властью держимордами». Они, так надо понимать, и свели общими усилиями в могилу «одного из ярчайших российских поэтов ХХ столетия»[1]. Опять же, ни в коей мере не подрывая веры в искренность чувств «обвинителя», позволим себе усомниться в достоверности нарисованной картинки. Возникает ощущение, что нам предлагают жанр сказочного гротеска. Причём зрителя-слушателя заранее считают глуховатым, подслеповатым и способным различать лишь чёрное и белое. К тому же, повышенный тон, излишняя категоричность суждений, как правило, свидетельствуют, что говорящий опасается, что не будет услышан. А возможно, в глубине души и сам сомневается в том, что с таким пылом пытается донести urbi et orbi. Не знаю. Может быть, в определённое время в какой-то степени было оправдано применение такого «стенобитного орудия», чтобы хоть так проломить глухую стену молчания, окружавшую поэта. Не знаю… Всё-таки ближе мнение, что заинтересованный думающий читатель не нуждается в подобных чёрно-белых картинках и плоских схемах. Ведь преувеличение, так же как упрощение, одинаково искажает реальную картину.

         Далеко ходить не надо. Вот оборотная сторона той же медали – о чём уже упоминалось выше. Такое настойчивое педалирование темы бездомного бродяги привело к тому, что этот образ вышел на первый план, во многом заслонив собой самого поэта.

          – Кутилов? А! Это тот, который бомжевал и стихи писал классные.

         Кто сомневается в таком преимущественно восприятии, может провести собственный эксперимент, посетив ближайшую библиотеку, спросив случайного читателя. Стихи тот может и не знать, но вот ярлык – «бомж», «бродяга» – вспомнит точно. Такой ли славы жаждал наш герой?

         Понятно, что из самых благих намерений лучший друг приписывал поэту уже упомянутый «статус жертвы». Наш российский менталитет традиционно отличается сочувственным отношением к убогим, сирым, а тем паче, к обиженным властью. Вот и казалось, что таким способом легче найти кратчайший путь к сердцу потенциального читателя. Да, пожалуй, так можно повысить какой-то интерес к имени, но вот вызвать отклик в душе будущего читателя-собеседника – это вряд ли. Там уже действуют совсем иные законы – равно далёкие от пропаганды советских времён и современных пиар-технологий. Вспомним ахматовское восклицание по поводу биографии Бродского. Между тем, сам поэт очень трезво оценивал подобные «подарки» судьбы, поскольку понимал:

«Гораздо почётнее и гораздо сложнее завладеть вниманием нации, если тебе не помогает своим идиотским образом сама система».

         Наверняка и Кутилову это было ясно. Вот только его друг от самого чистого сердца, но по чисто советским стандартам решил с помощью ненавистной Системы соорудить своеобразный «лифт» на Парнас. Не думаю, что подобный вспомогательный механизм, напоминающий приспособление для людей с ограниченными возможностями, был так уж необходим поэту. У него для этой цели другое средство: «На Парнас – вознесение, // а разбег по стерне…» Качество стихов – вот лучшая гарантия того, что поэт окажется на том уровне, который соответствует его таланту. Остальные сопутствующие детали, в том числе «шокирующие» подробности его жизненного пути, в данном случае можно не принимать во внимание. Другое дело, что эти самые «подробности» могут представлять значительный интерес, когда необходимо разобраться в творчестве поэта, понять первопричины, обнаружить истоки, корни… Когда начинаешь чувствовать, что жизнь и творчество неразделимы, как сиамские близнецы, имеющие одну кровеносную систему.

 

        И вот здесь мы подошли к самому интересному. Из всего вышеизложенного и прочитанного в процессе написания данного текста как-то сама собой начала вырисовываться картинка. Словно многочисленные пазлы, когда-то беспорядочно размешанные, вдруг стали подходить один к одному и складываться в какой-то ещё не до конца проявленный образ. И вдруг! Вдруг в один момент всё встало на свои места. Ещё чуточку терпения, дорогой читатель. Вначале подводящие цитаты людей, весьма компетентных в теме наших рассуждений.

«Художник, на мой взгляд, – это чудовище, существо, стоящее за пределами человеческой природы» (Флобер). И ещё горячей: «Всякий истинный художник, писатель, поэт, в широком смысле слова, конечно, есть выродок, существо самою природой выделенное из среды нормальных людей» (Владислав Ходасевич). И сразу, чтобы никому не пришло в голову обижаться за нашего героя, закономерно принимая на его счёт данные определения, зададим, так сказать, уровень, к которому, надеюсь, у самых ревностных почитателей не будет претензий: «У нас Пушкин после Карамзина выродок. Русская природа не могла выразить его» (Пётр Вяземский). Кто может подумать, что этим словом Вяземский хотел обидеть своего друга? Напротив – только подчеркнуть его гениальную исключительность. И мы идём тем же путём и делаем последний этимологический шажок, чтобы не пропустить ни одного звена в логической цепочке. Итак: выродок, урод, юрод, юродивый, юродство… В общих корнях этих слов сомнений быть не может. Остаётся только дать несколько характеристик последнего явления с некоторыми сопоставлениями и минимальными комментариями, чтобы читатель сам сделал выводы.

    «Согласно христианским представлениям, религиозный подвиг юродства состоит в отвержении с наибольшей последовательностью мирских забот — о доме, семье, труде, о подчинении власти и правилам общественного приличия» (Википедия. Юродство).

         Не станем зацикливаться на «христианских представлениях» и «религиозности» – не наша тема. А вот «подвиг» оставим. «Подвиг» нам пригодится. Мы даже намеренно снимем с него оковы кавычек, чтобы ржавчина иронии не коснулась слова и смысла. А почему не предположить, что так оно и было? Что поэт добровольно взял на себя этот «крест», совершив тем самым настоящий подвиг самоотречения? Не от поэзии, конечно, – «стихи – святое дело», а от всего, что претило его душе в окружающей действительности, что заставляло лгать, приспосабливаться, терпеть унижения и обиды. А в конечном итоге «мстить»… Или, учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, мы вправе сказать – «лечить» больное общество не только стихами, но и «самим собой» – своей демонстративной асоциальностью, анти-поведением, не считаясь с нормами приличия и даже законами. «Юродство – добровольно принимаемый подвиг из разряда так называемых «сверхзаконных»[2]. Если так, то всё сходится. Тогда многое из того, что мы уже узнали, получает своё объяснение, удивительно точно совпадая с канвой означенной традиции.

По мере необходимости, стараясь не повторяться, будем лишь слегка дополнять уже изложенное. Сопоставляй, читатель!

         «Активная сторона юродства заключается в обязанности «ругаться миру», обличая грехи сильных и слабых и не обращая внимания на общественные приличия. Более того: презрение к общественным приличиям составляет нечто вроде привилегии и непременного условия юродства, причём юродивый не считается с местом и временем, «ругаясь миру» даже в Божьем храме».[3]

         Ко всему прочему, иногда вплоть до лексической идентичности обнаруживаем сходство: «Ругни врага в сердечном мраке, // ударь, чтоб дрогнула стена!... //за все дневные передряги // ты рассчитаешься сполна» («Сто шагов»). Но это ещё, так сказать, «репетиция» «ругани», поскольку – «в сердечном мраке», то есть наедине с самим собой. А вот уже представление на публике и даже в том самом святом месте:

 

Мы с тобою – атеисты!

С богом драться – до конца!

Мы во храм войдём со свистом,

и с приплясом: гоп-ца-ца!...

 

         Не случайно употребили слово – «представление». Вся предыдущая театральная тема дополняется ещё одним актом, не говоря уже о слишком очевидной предсказательной сути этих стихов, напоминающих о том, что иногда поэзия предвосхищает реальные события. Или, как выразился кто-то из классиков: жизнь подражает литературе. Идём дальше. Вот ещё фрагмент исследования:

         «Юродивый – актёр, ибо наедине с собою он не юродствует. Днём он всегда на улице, на людях, в толпе – на сценической площадке. Для зрителя он надевает личину безумия, «глумится», как скоморох, «шалует». Если Церковь утверждает благообразие и благочиние, то юродство этому себя демонстративно противопоставляет»[4].

Но нельзя считать, что здесь имеет место «глумление» ради глумления. Для такого поведения у «скомороха» есть очень веские причины. Не сомневаемся, что и у нашего героя были серьёзные вопросы и претензии в целом к церкви, как религиозному институту, так и к отдельным её представителям. «Моё отношение к религии: Если попу вдёрнуть в нос кольцо, то он будет выглядеть куда авантажней!» (Из записных книжек разных лет. 1978).

Не только в стихах, но и в жизни практиковались подобные «шалости».

         «Однажды по пьянке я забрёл в церковь на ул. Тарской. Церковь полна старушек. В уголке, где все обычно ставят иконки и кладут поминальнички‚ я увидел портрет Ф. Достоевского (15х10 см, на розовой бумаге, в коричневой рамке, под стеклом). Кто его туда воткнул среди угодников? Я прицепился к старухе, грозно обвиняя её в том, что они, верующие, всеядны и даже образ великого страдальца используют в своих целях. Старуха, в свою очередь, сварливо заявила, что комсомольцы вообще бессовестный народ: пишут и говорят "святая обязанность", "знамя-святыня", "дух взаимопонимания" и т. д. В общем, пользуются атрибутикой и жаргоном церкви. О Достоевском она не сказала ничего: отняла у меня розовый портретик, который я намерился украсть, потом позвала старосту, и этот бык выгнал меня на улицу»[5].

        Помимо общей показательности данного случая, напоминающего известный эпизод с участием мессии, обращают на себя внимание «второстепенные» детали, красноречиво демонстрирующие пренебрежение вышеупомянутыми нормами. Для вас «свято место», вы тут молитесь, приходите душу очистить, а я так – «по пьянке» завалился. Более того – абсолютно легко сообщает о своём «преступном» намерении. И всё это, как бы между прочим, походя, когда никто и не спрашивает, кажется – без всякой надобности. Но это только нам кажется. Нам – нормальным обывателям, мещанам – «бесцветной массе» умников. Мы уже готовы негодовать: ах, он такой-сякой – в божьем храме, да ещё «украсть»! И главное – говорит об этом без всякого стеснения.

         Но не надо торопиться с возмущением. Юродивый провоцирует. Ему нужна реакция окружающих, как актёру – внимание зала. Он должен знать, что его «сообщение» дошло. Какое? Во-первых, такими вызывающими «штришками» он вынужден подтверждать свой особенный статус – статус изгоя, отверженного. Должен постоянно позиционировать себя: нет, ребята, я не с вами, я другой. И ваши законы для меня не писаны. Именно – «вынужден» и «должен», поскольку взялся за гуж… взял на себя этот крест. Значит, должен нести. Он уже не может по-другому. Маска «шута», «клоуна», «дурака» стала лицом. Поведение приобретает черты «естественного» имморализма. Ещё весьма показательный пример последнего:

         «Однажды мне здорово не повезло с утра. Почему? Ах да, я же не побывал у Достоевского! Пошёл к Тобольским воротам, снял кепку и с минуту стоял молча. Ровно через 10 минут – удача: обобрал богатого пьяницу![6]».

         Вот оно – чистосердечное! И ведь за язык никто не тянул. Ничтоже сумняшеся, великий «омский каторжанин» записан в сообщники. Более того – в главари. Поскольку ясно указано на некую мистическую связь, к тому же, приносящую удачу в преступном деянии. Здесь явственно ощутимо присутствие призрака «человека из подполья». Плюс к тому принцип – «всё позволено» продемонстрирован с вызывающей непосредственностью.

Ну не совсем «всё», как можно заметить. В своём презрении к общепринятой морали наш герой ради чувства справедливости и для успокоения своей совести предусмотрительно оставляет робингудовскую «лазейку». То есть не своего собрата – бездомного бродягу обобрал, а «богатого (!-ОК) пьяницу». Проверить невозможно. И какие критерии? Но нам важно, что, как бы далеко не заходил «обличитель» в своём отрицающем пафосе, он чувствует пределы, границы, за которыми только пропасть (в ней и пропасть) бесчеловечности. Значит, несмотря на всё изгойство, в каких-то предельных точках ему небезразлично, как он выглядит в глазах презираемого большинства «умных», а главное, как будет выглядеть в будущем – в глазах потомков.

         Да, «нормальному» человеку, глядя на подобные «шалости», впору возмутиться. Как же так! Это полное безобразие и попрание всех норм общественной морали! Но опять же не будем торопиться давать волю «праведному» гневу. На такую реакцию весь «спектакль» и рассчитан. И эта реакция будет служить первым признаком того, что «сообщение» дошло. Дошло, но ещё не осмыслено, не понято. Потому что юрод своими «показательными выступлениями» обвиняет «грозно» всех тех, кто возомнил себя нормальными, правильными, безгрешными. Это и есть суть «сообщения». Он сам – главный урок и укор миру. Возмущаетесь? Негодуете? Камни бросаете? А на себя не пробовали взглянуть? Без лицемерия и ханжества, не пряча глаза от правды. Разве меньше в вашей жизни лжи, лести, трусливого угодничества, ежедневных – «по мелочи» – сделок с совестью, а то и преступлений? Кто сможет честно ответить?

         То есть, наше возмущение от непонимания. Но существует вторая стадия принятия «сообщения», которая сигнализирует, что понимание в какой-то степени произошло. По всей видимости, внешне эта стадия соответствует уже известному состоянию: «Нередко умные вдруг запечалятся // и долго смотрят на дураков…»

Для того, чтобы не возникло ощущения, что мы уходим в сторону, говорим о ком-то другом или о каком-то вымышленном персонаже, приведём ещё одно свидетельство, которому нельзя не доверять: «Он был неистощим на мистификации. Мистификация и эпатаж были неотъемлемыми частями его многогранного творчества, любимыми «жанрами». И, конечно же, очень многие от этих «жанров» были далеко не в восторге» (Г. Великосельский «Homo incognito»).

         Отсюда ещё понятней становится скупость и отсутствие воспоминаний тех, кто был лично знаком. Личные контакты по уже известным причинам были затруднительны. Но в них уже не было необходимости. Любимые «жанры» требовали массовых действ. И они были: «шумные политические и литературные скандалы», «эпатажные «выставки» картин и рисунков, прямо на тротуарах, в центре города…»[7].

Насколько «шумные» и насколько «политические» нас не особенно интересует. К примеру, насчёт второго определения с самого начала были серьёзные возражения. И вот они подкрепляются:

 «Но он не призывает к социальным переменам; его протест не имеет ничего общего с бунтом, радикализмом или реформаторством. Юродивый не посягает на государственный порядок, он обличает людей, а не обстоятельства »[8].

         Важней душа человеческая, а не общественный строй. Важнее, «чтобы совесть не заблудилась…». Поэтому сам факт выхода на толпу («..Но – прощание вычеркни, // все печальности вытопчи, – // ну, а с тем, что осталось, выходи на толпу!»), «работы» с толпой не имеет целью подрыв устоев государства. Всё это ещё раз подтверждает следование вышеназванной традиции и даёт возможность обнаружить ту разновидность ответственности, которую берёт на себя наш герой, благополучно сбросив с себя, как мы видели, все остальные.

«Юродивый не просто устраивает зрелище, «театр», не просто «играет», а играет с запретным, со страхом, этим он и интересен толпе. […] В первую очередь, своим поведением юродивый выполняет «общественный заказ» на реализацию свободы: подъем его активности приходится на времена застоя.[…] При всей его оппозиционности толпе он оказывается необходимым ей и включённым в её организм. Он принимает на себя ответственность (! - О.К.) за неё, высвобождая эмоциональные побуждения, на открытую демонстрацию которых толпа не имеет права»[9].

         Тут сразу, в связи с характеристикой эпохи, невозможно удержаться, чтобы не произвести ещё один цитатный выстрел в то же «яблочко»: «…в конце семидесятых, в самый маразм брежневского правления, он вышел на центральную улицу Омска, повесив себе на грудь портрет генсека, вставленный в сиденье от унитаза…»[10].

         Помимо этого любопытна и сама попытка «разговора» с властью в лице её высшего представителя. Пусть она была односторонней. Зато оригинальность формы несомненна. При этом очевидно стремление в русло всё той же российской традиции, когда многие цари в допетровскую эпоху не гнушались общаться с юродивыми, считая их не только мистическими носителями народного духа, но, прежде всего, людьми божьими.

         «…когда стало ясно, что царь Алексей Михайлович к старой вере не воротится, – тогда московской общине ревнителей древлего благочестия потребовались новые вожди. Выбор пал на юродивого Афанасия. Постригшись в каком-то северном монастыре, он стал иноком Авраамием – и тотчас взялся за перо. Он писал и прозу, и стихи…»[11]

         Вот ведь даже как! Оказывается, был и такой прецедент – бывший юродивый, став штатным монахом, начал писать прозу и стихи. Ещё одно подтверждение тому, что мы изначально на правильном пути: «И сам на дурня кивнёт задиристо: // мол, если чокнутый – давай пиши!..». Элементы стихотворной речи всегда были в языковом арсенале таких людей. «Рифма должна была подчеркнуть особость высказываний юродивых, отличие их от косной речи толпы, мистический характер пророчеств и укоризн»[12].

Но и это ещё не всё. Читаем дальше:

         «…юродивый Афанасий, он же инок Авраамий, принадлежал к типу не только душевно здоровых, но и интеллигентных юродивых. Интеллигентное юродство – не оксюморон и не парадокс. Юродство действительно было одной из форм интеллектуального критицизма (в качестве параллелей можно привести античных киников…)».[13]

         Античный обитатель глиняной бочки уже был упомянут. Также собачий «след» мы с лёгкостью обнаружили. Для достоверности и эту находку «проштампуем» научной «печатью»: «В культуре православной Руси собака символизировала юродство»[14]. Но особенно впечатляет сходство психологических портретов:

«Некоторые, вспоминая эти «выходки», и по сей день считают его (Кутилова – О.К.) ненормальным, но обладал он исключительно редкой психической уравновешенностью. Он всегда был спокоен и убийственно ироничен»[15].

Если с интеллигентностью в любом случае не всё так однозначно, то насчёт интеллекта… и даже «интеллектуального критицизма» – опять-таки в масть. Особых подтверждений не требуется. В стихах, в прозе – красной нитью. Судя по всему, инока Авраамия и бомжа Аркадия можно считать едва ли не духовными братьями, даже если не принимать во внимание гипотезу метемпсихоза, как чуждую отечественной традиции. Единственное существенное различие – в способах ухода из жизни. И здесь снова вынуждены констатировать, что более высокий градус трагичности остаётся за предшественником. Аркадию вновь «повезло». Его гибель, если можно так выразиться, более типична, как с точки зрения образа жизни, который он вёл, так и в смысле соответствия указанной традиции. «Юродивый умирает неведомо где и когда. Он либо замерзает в стужу, либо просто скрывается с глаз людских»[16]. Даже если не замёрз и скрыться не удалось, то найденный в сквере труп, никому не нужный и долгие годы неизвестно где захороненный, вполне укладывается в заданную схему. Несмотря на этот мрачный колорит ухода из жизни Аркадия Кутилова, кончина инока Авраамия всё же в большей степени подходит под канон мученичества. Вначале он был заточён в тюрьму (ещё один сближающий штрих) за пропаганду старообрядчества, а затем, как еретик, был сожжён на Болотной площади в Москве. По православной традиции – в закрытом срубе без крыши. Можно предположить, что пребывание в столице и близость к монаршему престолу таким образом «аукнулись» бывшему юродивому. Также нельзя исключить мистического влияния имени, производного от известного библейского, чьё упоминание связано с фанатичной верой, невинной жертвой и вязанкой хвороста для костра.

 

         Напоследок ещё раз вернёмся к житию… к особенностям исполнения своей миссии нашим героем в свете означенной традиции и, конечно же, с учётом поэтической составляющей, которая, как бы там ни было, остаётся стержневой. Несмотря на выпадение из социума, несмотря на внешние признаки враждебности, а порой и на яростный антагонизм, сохраняется внутреннее единство с толпой, с народом. И от этого единства не уйти, даже если предсказуем и неизбежен летальный исход.

 

На дивиденды не вали –

мол, что создашь на эти крохи!...

Меня снесли с лица земли

за то, что я лицо эпохи.

 

         Лицо – зеркало… Причина здесь даже показательней, чем результат. Дело в том, что «толпа», а с ней и неприятие, и равнодушие – это, как правило, здесь и сейчас, то есть при жизни. А народ и понимание, и признание – это уже post mortem. Примечательна в этом плане «просьба»: «Мой лик забвенью не предайте… // Земля не вынесет того...» Не столько просьбу, сколько предостережение, а то и прямую угрозу здесь можно расслышать. Великолепная амбивалентность местоимения, которое можно отнести не только ко всему «событию», но и к конкретному забывчивому грешнику. Обращение к каждому, из находящихся в толпе, кто, не дай бог, окажется беспамятным и тем самым окажет непочтение «лику», то: «Земля не вынесет того…».

       Не зря многих юродивых после смерти причисляют к лику святых. Ушедшим поэтам ставят памятники, их именами называют улицы. С этой точки зрения можно с уверенностью сказать, что культ Кутилова неизбежен. Другое дело – масштаб, о котором при жизни так переживал поэт: «А вот Москва… Москва молчала… // масштабы, видимо, не те…». И, видимо, сознавал. Но так ли важны «масштабы» – все эти размеры одежд тщеславия – в сравнении с подлинностью поэтического слова? По сравнению с чудом чистой лирики, не замутнённой обидами и «отмщеньем»?

 

Я вам пишу звездой падучей,

крылом лебяжьим по весне…

Я вам пишу про дикий случай

явленья вашего во мне.

 

          «Дикий», но в то же время – чудесный. Не менее впечатляет и обратный процесс, схожий с обрядом евхаристии: «Не мешай! Я сознанием рыщу – // и в толпе и в идейной глуши. //Я готовлю духовную пищу // из продуктов распада души…». Или ещё определённей:

 

Я таинственный, вездесущий,

если хочется мне того…

Если надо – я хлеб насущный,

нет волшебного ничего.

«Автопортрет»

 

      Опять же – не стесняясь прямых евангельских аллюзий. Кстати, в контексте хлеба… В духе поэтики нашего автора, резко переходя от горнего к дольнему, любопытно отметить, что на сегодняшний день словом «Магнит» названа самая распространённая сеть продовольственных супермаркетов. Думается, Аркадий Кутилов сумел бы оценить иронию судьбы, связанную с подобным тиражированием своего псевдонима. В то же время, нет ли в этом некоего намёка на то, что его стихи, как пища духовная, должны быть столь же массово и ежедневно необходимы, как еда? Похоже, что растущая известность поэта даёт некоторые основания. Однако при этом нельзя забывать о недвусмысленном предостережении насчёт продовольственного изделия, которое являлось символом обывательской сытости в эпоху застоя. Другими словами, нас предупреждают, что не надо путать божий дар с… колбасой.

        Зато вполне приемлем иной вариант того же обряда, где поэт, вопреки обыкновению, проявляет не свойственную его характеру скромность, уподобляя себя самого всего лишь запретному плоду: «И всё ж не громче яблока когда-то упаду»…

 

…естественно, небрежно:

тук-тук и тишина…

Прошу! Возьмите! Съешьте…

И сплюньте семена.

 

       Съешьте, не боясь согрешить, не брезгуя падалицей. И за это вам воздастся сторицей – как бы говорит поэт. В конце концов, мы убеждаемся, что так оно и есть, так и случилось. Магнетическое воздействие его голоса чувствуется мгновенно. Чуть позже обязательно проявится и результат процессов, запущенных магией поэта-алхимика, физика и лирика в одном лице: «Ты печально-похоронно // вдоль познанья не кружи… // Трогай душу электрона, // лезь в галактику души…» Стихи, словно поэтическое причастие, взаимодействуя на молекулярном уровне с личностью читателя, необратимо меняют состав его существа. И, как бы это парадоксально ни звучало после всего вышесказанного, пробуждают в нём чувство ответственности за всё происходящее в этом мире, чувство осознанной свободы. Поскольку: «Труд художника – дар свободы. Он приносит просветление, хотя и не избавляет от греха, и счастлив тот, кто сохранил сознание греховности» (Н. Мандельштам «Вторая книга»). Даже если невозможно следовать примеру, то извлечь урок… принять, как горькое, но необходимое лекарство – по силам почти каждому.

«Сплюньте»… Нет, не в том смысле… А в том, что иногда – «поэзия – это грубо…». Здесь порой даже «плевок» может оказаться вполне себе нормальным «посланием» в будущее. Ведь просьба сплюнуть «семена» – это «забота» о потомках. Чтобы взошли всходы… чтобы дошло сказанное. Поскольку после прижизненного прозябания в безвестности, после всех несчастий, бед и обид только на последующие поколения остаётся надежда. В какой-то момент становится ясно, что только среди потомков можно будет обрести признание, вернуться после ухода. Опять же, не в качестве святых мощей, предназначенных для слепого поклонения, или новоявленной иконы, вознесённой на божничку, но на правах живого – сочувствующего и понимающего собеседника, к которому можно обратиться в любое время. Потому столько внимания к тем, кто придёт после. Поэтому надо было спешить.

 

Обречённо метнись к сундукам и котомкам,

что на чёрный денёк припасла голова.

Ты умрёшь через час, так оставь же потомкам

все слова-самоцветы, изумруды-слова...

                          

         Нам легче. Мы уже стали обладателями поэтического сокровища, мы знаем, что «позывные» были услышаны. Но при жизни поэт «сыграл» втёмную. Физическое существование вне социума – «особняком» он не посчитал слишком высокой платой за призрачный шанс на посмертную жизнь в слове. Необычная и необычайно рискованная сделка. С определённой отсрочкой мы узнали, что она оказалась удачной. А, значит, все заботы и надежды не были напрасными.

 

[1] Геннадий Великосельский «Опознан, но не востребован...» - предисловие к книге «Скелет звезды».

[2] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

[3] Юрков С. Е. «Православное юродство как антиповедение».

[4] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

[5] Лейфер А.Э. «В больнице»: очерк // «Вокруг Достоевского» и другие очерки», Омск, 1996.

[6] Лейфер А.Э. «В больнице»: очерк // «Вокруг Достоевского» и другие очерки», Омск, 1996.

[7] Юрков С. Е. «Православное юродство как антиповедение».

[8] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

[9] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

[10] Геннадий Великосельский «Опознан, но не востребован...» - предисловие к книге «Скелет звезды».

[11] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

[12] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

[13] Юрков С. Е. «Православное юродство как антиповедение».

[14] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

[15] Геннадий Великосельский «Опознан, но не востребован...» - предисловие к книге «Скелет звезды».

[16] Панченко А. М. «Юродивые на Руси».

Анастасия СЕРГЕЕВА


Безымянная ли частота?

Рецензия на книгу Ивана Денисенко «На безымянной частоте»


…хфшхфшхшфххщщшшжзсзсз…всемынемногорадисты…хфшхфшхшфххщщшжзсзссз…безымяннаячастота…хфшхфшфхшфхчхщщшжзсзсз…бортовойжурнал…хфшхфшхшфххщщшжзсзсз…сигнал…хфшхшфххщщшжзс…благодарю…хфшхфшхзсзсз…бесценны…ххщщшжзсз…три…две…хфшзсж…одна…фзс…эфир! 


                У меня в руках книга Ивана Денисенко «Безымянная частота», на которую (и частоту, и книгу) удалось настроиться не сразу. Стихи И. Денисенко философичны, свое- и волнообразны, поэтому иногда приходится не просто вчитываться, а заныривать в них (благо, в книге много стихов о море), чтобы понять, проникнуться. 

Видимо, и автору было нелегко при написании, составлении книги, попытке нащупать нужную частоту: «Ищу одну средь множества частот, / Отсеивая гулкие тамтамы...», «Сигнала нет, / Антенны съела ржа…», «И я стираю сеть координат, / сбиваю точки, отменяю связи…», «Всего-то и делов – найти в потоке / вселенских излучений и частот / сигнал, который выведет в итоге…», но всё-таки автор (лирический герой) находит свою (безымянную ли?) частоту:


Очень может быть, что сигнал во мне:
сам с собой сейчас выхожу на связь,
пребывая сразу во многих вне,
как константа Пи, в никуда дробясь.


                Подобные «вне» и «в никуда» мы часто встречаем на страницах «Безымянной частоты», у автора очень своеобразное представление о пространстве, которое ведёт себя достаточно вольно, даже пренебрежительно по отношению к общепринятым понятиям о нём: «Мир жил и, видишь, как-то выжил, / хотя пространство стало уже…», «И простор отчаянно узок, / и смертельно тесен местами …», «Всё время ветер, но провисли / просторы серой мешковиной…», «я десять солнц и девять лун надену / на ниточку от севера до юга…», «Тени пространства торопятся слиться, / непостижимо длинны…», «И я, бредущий к небу напрямик, / по сухотравью, вставшему ершисто…», «Я подступаю к краю пустоты…» и т.д.
              Автор часто размышляет о категориях пространства и времени, переходе одного в другое: «И заполняет снег мои следы / в расплывшемся по времени пространстве…», «Застыну, инкрустированный в миг, / который никогда не завершится…», «Я житель и смотритель маяка, / на полдороге от зари к закату…», «Сквозь стены, и заботы, и века…», «Пора признать, что новое пора / стоит внизу, у самого порога…», «и время, им сожжённое дотла, / текло в окно и становилось ночью...», «Время закончилось, формы оплыли, / в  землю втянулись холмы. / Дремлют дома из спрессованной пыли. / Десять минут до зимы…» и т.п.
             Очень разнообразно и интересно представлена категория времени, которое то «замерло, вполне возможно, что до марта», то «несётся суматошно, бесполезно и равнодушно»; иногда оно даже имеет консистенцию: «время чем полнее, тем пустей, / и напротив – чем пустей, тем гуще», иногда выступает в качестве материала: «и время, им сожжённое дотла, / текло в окно и становилось ночью», «жена… прячет время в реплики и рисунки, переводит в линии и слова….», «Мы рождены, чтоб время сделать пылью…», а иногда становится конкретным, вещественным предметом: «Это время, игрушка языческих прях, прогорая, бросает на ветер свой прах».

       С особым вниманием, иногда даже теплом, поэт относится к минутам, «не думает о них свысока», очеловечивает их: «и в короткой вечной минуте той / научился не быть нигде…», «о том, что за отсутствием минут / часы считают ягоду в пиалах», «Я в детстве не считал минут / и оттого был неприметлив…», «Что встал, увы, не с той минуты, / не с той ноги, не с той планеты…», «Тихо плыву на обломке минуты, / стрелкой секундной гребя…», «Дыханье ускользающей минуты…».

              Порой автор играет даже не философской, а грамматической категорией времени: «Лучшее, что могу, / я напишу вчера».

              И, конечно, складывая годы «в единую сумму», понимая, что «время злее, чем в драке обух», лирический герой стремится остановить время: «Тихо сбрасывать пригоршни лет, / разрывая их, точно бинты», что ему в результате удаётся: «Всё это странно, необъяснимо: / мы, продолжаясь, не убываем».

              Очевидно, что мотив времени и пространства является одним из основных в книге Денисенко, что не смогло не отразиться и в названии одного из разделов – «Признаки среды», который я бы, скорее, назвала «Признаки времени», хотя средой можно считать и определённое место в определённом времени. Справедливо возникает вопрос: так что же автор считает признаками «среды»? Судя по стихотворениям, собранным в этом разделе – погоду, город, погоду в определённом городе? Размышляя над этим, «дохожу» до стихотворения, начинающегося со следующих слов: «По некоторым признакам уже среда…». И все мои предположения рушатся, не успев достроиться. Этакий эффект обманутого ожидания.
               Это не первый случай, когда поэт обыгрывает названия разделов книги.
               Так же и раздел «Зима в квадрате» представлялся мне чем-то очень геометрическим, а метафорически – зимой везде и всюду: на улице, в душе, в жизни. Но опять же выяснилось, что всё не настолько однолинейно, как показало стихотворение, завершающее этот раздел и всю книгу вообще:


Воспоминанья мои упрямы,
из многих прочих войдёт в тетради
зима в квадрате оконной рамы,
зима в квадрате, зима в квадрате.


                Стихотворения Денисенко очень «сезонные», поэт не обошёл вниманием ни одно время года. Зима у поэта бывает и «негодной»: «Погоды не было негоднее, в ней жизнь, как мякиш, размокала…», и очень человечной (очеловеченной ли?): «На плечи отступающей зимы / ложится свет, как золотая риза. / Зима утешно шепчет, что и мы / однажды, вероятно, повторимся». Весна, как и положено в России, больше похожа на зиму: «Холодная весна. Земля тверда. / В ней саженцы, как колья или клинья…». Среди всего этого холода и бесцветья понятны строки о лете: «Мне кажется, что лето – это чудо, / а больше ничего уже не кажется», «И ночь свежа и город с ней / упорно грезит летом». А осень – это место, где поэт нашёл любимую «как находят тот цветок, что бывает в сказках».

                Кроме знакомых нам с вами четырёх времён года поэт пишет ещё об одном, пятом: «Я читал, будто год состоит из четвёрки времён, / а о пятом, в котором живу, не встречал ни строки…». Лирический герой часто оказывается в некой промежуточности, из чего открывается нам ещё один важный мотив поиска себя, своего времени, своего места, причём не только в этом мире, но и «на берегах других планет»: «Я сам, наверное, что-то упустил, / пока пытался разобраться, где мы…», «А что ещё тут скажешь, разве ж / не выпал снова из контекста?», «Я в столетье, может быть, был некстати…», «Сколько помню, прежде я стал никем, / ну а только потом – собой…». Возможно, поэтому нередко встречается образ черновика как чего-то пробного, незаконченного, неопределённого в жизни: «На всём лежит печать черновика…», «Дома с геранью на окне, / с черновиками там и тут…», «Рыхлый, как черновик, но вполне готовый по здешним меркам» и т.п. В процессе поисков лирический герой (ЛГ) оказывается в суете, замоте, сталкивается с тщетностью, бессмысленностью того, что он делает, он не уверен, достигнет ли цели: «Но зато не притворяясь, / будто всё в порядке, будто / очень круто жить без пауз / да притом ещё без бунта…», «Вокруг пути, ведущие от цели, / и множество бессмысленных задач», «Так много дел, чья внутренность пуста, / а оболочка плавится от пыла, / дел, о которых много лет спустя / скажу одно: “Как жаль, что это было”», «Время до цели узнаю у цели, / если добраться смогу». Но в итоге ЛГ приходит к выводу, что важно нечто другое: «Я пытаюсь понять, не кто я, / а что я могу изменить… Я пытаюсь понять, не где я, / а что я вообще могу».


…хфшхфшхшфххщщшжзсзсз…главное…хфшхфшхшфххщщшжзсзсз…непросто…хфшхфшфхшфххщщшжзсзсз…пойматьволну…хфшхфшхшфххщщшжзсзсз…частоту…хфшхшфххщщшжзс…


               Главное, не просто настроиться на определённую частоту, а уметь стабильно удерживать её. И тут уже не обойтись без «инструментов». Вот если в песне группы Ундервуд «радиоточка ловит волну от радиозапятой», то у Денисенко волна ловится от других «радиоисточников», но тоже очень лингвистических: звуков, фонем, букв, слов, фраз, строк, стихов и т.д.: «Вокруг меня опять контора. / Я рассыпаюсь на фонемы», «Я прочистил мозг и смыл с языка / чёрный прах равнодушных букв…», «Переполнен словами, снами…», «В любом из этих снов, в любой из этих строк…» и т.п.

               Иван Денисенко не только как поэт, но и как филолог, знает ценность и силу слова, поэтому мы можем увидеть «слово» в разнообразных ролях: «Разлетаются картечью слова…», «Я словом, словно пламенем, объят...», «Когда гляжу назад, глубокие следы – / как первые слова на чистом развороте», «И лишь через слова даётся мне / всё то, что нужно, чтобы сделать вдох».  Так же необычны и ярки образы поэтических строк, стихов: «Латунный блеск отточенной строки», «Тяну километры строк / (ищите меня по ним)…», «Я засыпал, как стих твой, недосказан, / уже не в силах что-либо добавить…», «Слова приходят – тут, как и везде, / процесс тенденциозен; темой этой / стихотворенье родственно звезде, / которая восходит над планетой…». Автор иронизирует: «Возможно, образ мог бы быть и чётче, / зато никто не скажет, что необразно». Поэт подчёркивает значимость, «плодородность» книг: «душа неприхотливая моя, проросшая, как зёрнышко, из книг».
        Тематически книга очень разнообразна, при этом очень логично продумана и выстроена – тематика стихотворений плавно перетекает из одного раздела в другой, так, например, море присутствует не только в разделе «Море во мне», оно вливается в него из предыдущего раздела, перетекает в последующий – «Дорога через дождь», который, в свою очередь, проливается дождём в последующий – «Признаки среды», и эта среда проникает в другие стихотворения и разделы.
                Темой и образом моря проникнуты многие стихотворения, мы видим море как фон событий: «Он летит над морем, летит над морем / в серебристой мгле перелётных рыб…»; как объект повествования: стихотворение «На самой дальней из окраин…», как субстанция, преображающая нас: «Всё забывается по мере / того, как в нас вползает море…», как что-то недостижимое: «там море, отложенное на потом, / там жизнь, отложенная навсегда». Нередко и сам лирический герой оказывается в море: «но на самом деле я – на бревне / где-то в море, и вокруг снегопад...»,  даже желает породниться с ним: «смотрю, как небеса вдали горят, / и понемногу делаюсь фрегатом».
              Возможно, именно этот сквозной образ моря создает особое цветовое впечатление после прочтения книги, некое послевкусие, точнее –  послецветие. Но это только ощущение, потому интересно рассмотреть всю цветовую палитру стихов, собранных в данную книгу, в первую, очередь, статистически. Попробуем разобрать эту палитру и слова-цвета, из которых она состоит. Говоря о цветовой лексике, мы сейчас не принимаем во внимание слова, не являющиеся названием цветов, но отсылающие к ним, такие как снег, кровь, вишня, светофор и т.д. Наиболее частотные цвета, встречающиеся в книге пять и более раз: серый – 16, синий (голубой) – 11, жёлтый – 10, белый – 9, зелёный – 5. Таким образом, мы видим, что ощущение практически совпало с реальной картиной, за исключением «жёлтого» и «белого», но, видимо, это объясняется обилием стихотворений о солнце, свете, луне, снеге и т.д.

           Также любопытно сравнить цвета стихотворений, создаваемые лексическими и фонетическими средствами, для чего можно обратиться к калининградской фонологической школе, в частности к методике А.П. Журавлёва, автора популярной книги «Звук и смысл», соотносящего гласные русского языка с определёнными цветами (на основе представительного исследования коллективных ассоциаций). Для эксперимента выберем наиболее «яркие», «цветные» стихотворения. Итак, фоносемантический анализ пейзажного стихотворения «Мартовский этюд», показал, что в тексте преобладают синий и красный цвета (превышают норму в два и полтора раза соответственно). Неудивительно, ведь в этом произведении трижды упоминается «синева», встречаются такие слова как «красный», «медвяный», «вишни». А в другом, «морском», стихотворении «Волны пели песню, плелась строка…», преобладают тёмно-синий, коричневый, белый/светло-жёлтый  цвета. Что объясняется описанием моря, песчаного берега и гор. Таким образом, становится понятным появление так называемого «послецветия», ведь оно создаётся не только на лексическом, но и на фонетическом уровнях.

        Конечно, кроме образности и разноцветности нельзя не обратить внимание на технические достоинства стихов Денисенко. Автор использует разнообразную и интересную рифму: плюс – тороплюсь, страниц – посторонись,  дело – холодело, воздух – бесхвостых, ершисто – завершится, загона – законно; редки случаи банальной ассонансной рифмы, зато часто можно встретить изысканную составную рифму: тяжело в них – шиповник, пляжах – блажь их, вы едва ли – выпивали, о том он – утонем, подыграв ей – фотографий, должно быть – копоть, «фу ты, ну ты» – минуты, венце ли – к цели, якоря там – рядом; или усечённую рифму: вмещён – ещё, наст – нас, и там – чернота, замочной – заочно и т.д.

           Также одним из частотных приёмов является повтор – действенное средство усиления смысла текста, его экспрессии, даже аранжировки. Причём автор использует повтор на различных уровнях: повтор слова, фразы, образа, анафоры, эпифоры, синтаксический параллелизм – создавая таким образом особую композицию произведений: «Всё это – не уже, всё это – не ещё, / Всё это пузырьки в тающей толще льда», «И этот миг непостижимо длится. <…> И этот миг непостижимо долог…», «Всё слишком быстро, слишком быстро. / Планета кажется непрочной. / В фонарном свете серебриста / вода, не принятая почвой. <…> Она не помнит то, что было, / она жуёт без перерыва. / Всё слишком быстро, слишком быстро – / и временами слишком криво», «и серый кот, бегущий краем лужи, / менял то траекторию, то угол. <…> И лунный диск, бегущий краем тучи, / сносило, словно плот на переправе» и т.д. 

             Благодаря мастерству автора чётко и полно прописывать образы я смогла вполне реально увидеть, как кот и луна передвигаются параллельно друг другу. И подобными яркими, «полнометражными» образами, которые, зацепляясь, остаются в памяти, насыщены многие стихи поэта: «незваный гость, пришедший из зари, / свалившийся, как шапка с антресоли…», «Я по снежинкам лезу к небесам…», «Проходит кот с вальяжностью туриста…», «И целый мир пятиэтажен…», «Ложится снег на серые дома, / расплывшиеся кляксой гематомы…», «Там чайки, как я, упивались волнами, / слетая с причала, как стружка с надпила…», «Дом напротив спит, и целый город / сделал шаг и стал ужасно тёмен…», «И со свечою выглянул к луне, / сощурившейся с неба близоруко…» и т.д.

              Хочется продолжать и продолжать делиться «вкусным», но что-то же надо оставить, «отложить на потом», да и, думаю, каждый прочитавший книгу «Безымянная частота» найдёт что-то, на что откликнется его вкус, ведь так же естественно, и, на первый взгляд, легко, как «извлекать из конфорок бутоны огня», автору удаётся извлекать из окружающего его мира – поэзию, и будет удаваться, пока он будет находиться на определённой, но совсем не безымянной частоте – на частоте Ивана Денисенко.

Алексей КУРИЛКО

«СВЕЧКА» ЗА ЗДРАВИЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

Эссе

1

Начну я, пожалуй, с одной для многих спорной, а как по мне, то предельно ясной, безусловной и уже привычной до тривиальности мысли. О чём бы или о ком бы автор ни писал, он всегда пишет о себе. Пишет о себе всегда независимо от темы. А когда умышленно и довольно честно старается этого избежать, то ещё эффективнее достигает обратного результата и рассказывает о себе намного больше и правдивее, чем когда трудится над мемуарами или пишет автобиографическую прозу, нескромно демонстрируя размеры персональной искренности.
К примеру, мы никогда не узнаем, каким был Максим Горький, если будем читать книги о нём. В многочисленных монографиях и очерках о Горьком мы знакомимся не с ним, а с тем, каким его видят, а вернее, каким его себе представляют: Павел Басинский, Лидия Спиридонова, Дмитрий Быков, Владимир Баранов и прочие авторы подобных литературных произведений. Ещё менее правдивый портрет Горького мы увидим, читая то, что он написал о себе сам. Лучше и яснее всего мы узнаём самого Максима Горького тогда, когда тот пишет о других. И это почти со всеми классиками так. Советского Буревестника, напоминаю, я взял для примера, без всякого подтекста. С тем же успехом я мог бы привести в пример и Льва Толстого. Но ведь у классиков так получалось неосознанно, не нарочно. И с современниками классиков – та же история. Вот как мою мысль задолго до моего рождения (О, будьте прокляты те, кто наши мысли высказывает раньше нас!) подтверждал Бенедикт Сарнов, вспоминая книгу «Русские писатели 19 века о Пушкине»: «Читатель, прочитавший эту книгу, вряд ли мог составить сколь-нибудь ясное представление о Пушкине. Образ великого поэта в ней распадается, дробится на разные, иногда совсем не совпадающие, никак не складывающиеся картинки <…> Но зато облик каждого из авторов этого произвольно составленного сборника встаёт перед нами с поразительной чёткостью и определённостью. Высказав в той или иной форме то, что он думает о Пушкине, каждый из высказавшихся удивительным образом выставил самые тайные глубинные свойства своей личности».
Учитывая всё вышесказанное, хочу сразу предупредить читателя о том, что данное эссе написано обо мне. А точнее, если позволите, о моём отношении к самому выдающемуся на сегодняшний момент роману русской литературы двадцать первого века. По сути, это единственный роман из написанных за последние двадцать пять лет, к которому можно смело приставить эпитет «гениальный». Во всяком случае, со времён развала советской империи ничего грандиознее и монументальнее этого романа на всём постсоветском пространстве написано не было.
Предисловие моё, однако, затянулось. Весьма досадная оплошность с моей стороны. Ведь предисловие, по моему всегдашнему разумению, как и прелюдия к сексу, должно разжигать интерес, а не утомлять до полнейшей потери желания читать или, того хуже, и вовсе отвращать от перехода к основному тексту.

 

2

Итак, Валерий Залотуха, роман «Свечка». (В 2 т.— М: Время, 2015)
Его предыдущие книги неизменно вызывали заслуженный интерес. Они изданы и на родине, и за рубежом. Превосходная повесть «Последний коммунист» вошла в шорт-лист самой престижной литературной премии «Русский Букер». А фильмы по его сценариям («Рой», «Макаров», «72 метра») до сих пор помнят не только профессионалы от кино, но и миллионы зрителей.
Автор примерно двадцати сценариев художественных фильмов, среди которых призёры российских и международных фестивалей, он был настоящим профессионалом своего дела. И был востребован даже в ту пору, когда кино на фоне всеобщего кризиса находилось в глубокой… задумался над подбором подходящего эвфемизма…э… критически запущенной ситуации. Не все фильмы по его сценариям становились шедеврами или громкими событиями. Сценарий в кино – как мясо для шашлыка, его наличие и свежесть ещё не гарантируют сверхидеального совершенства конечного продукта. Высокое качество фильма зависит от очень многих факторов. Но всё-таки он был на хорошем счету! А за сценарий к фильму «Мусульманин» Валерий Залотуха в далёком девяносто шестом году был удостоен премии «Ника».
И неизвестно, каких ещё заоблачных высот мог бы он достичь, продолжай он и дальше трудиться на ниве киноиндустрии. Но в том-то и дело, что Залотуха со временем всё реже использует для самовыражения киноречь, всё чаще обращается к прозе. В рамках сценария ему как художнику стало тесно. Даже в качестве режиссера (был и такой опыт) он не получал удовлетворения. Его окончательный переход к прозе закономерен. Ему уже давно было что сказать людям, но между автором сценария (фильма) и людьми (зрителями) слишком много посредников. А автор прозы всегда говорит с читателями напрямую.
Не случайно в одном из последних своих интервью Залотуха сказал, что больше не пишет сценариев и в кино работать не хочет. А ещё он сказал:
«Хорошее кино люблю смотреть, но участвовать – нет. Прошёл как-то мой фильм по старому сценарию — «Платки». Сценарий хороший, а кино безобразное. Уж лучше сидеть на шее у жены и писать прозу, чем так позориться. Я уже понимаю, когда приходит ко мне режиссёр, что он не сделает хорошее кино. Я не хочу себя обманывать, как та женщина, которая себе внушает: со всеми он был плохой, но я его исправлю, он бросит пить и будет добрый. У меня уже не тот возраст для самообмана».
Да, это не просто слова. Последние годы он совсем нигде не работал. Только за письменным столом. Материальные заботы легли на хрупкие плечи верной второй половины.
Сделав нелёгкий выбор, Залотуха сел за написание, как ему казалось, главной книги своей жизни…

 

3

 

Приступая к чтению этого монументального произведения, объёмом равного «Тихому Дону» (почти 1700 страниц), я был уверен, что роман хороший и ему грозит небывалый для нашего времени успех. Однако я ошибся. И это стало понятно уже в процессе чтения. Когда же по прошествии одиннадцати дней роман был прочтён практически запоем, я убедился, насколько мой прогноз неверен. О какой угрозе бешеного успеха этого романа я лепетал? Наивный! Угроза – мягко сказано! Этот роман был обречён на успех. Опять осторожничаю… Пора иметь смелость писать максимально откровенно: писать так, как думаю. Роман обречён на славу и бессмертие.
Однако как ни поразительно будет звучать моя мысль, но следует признать, что и бессмертие имеет свои границы. Это раз. За бессмертие обычно расплачиваются жизнью. Это два. Второго, впрочем, автору уже можно не бояться. К сожалению, Валерий Залотуха работал над романом долгих двенадцать лет. И в последние два года здоровье его начало подводить. Но это был его далеко не первый опыт, и он понимал – торопиться не следует. Перфекционист по натуре (это я узнал от тех, кто лично был знаком с Залотухой), он на сей раз особенно старательно работал над рукописью. Он хотел, чтобы этот роман был абсолютно идеальным. (А какой хороший автор этого не хочет?) Но одно дело желание, а другое – ежедневный труд и тщательная работа над словом…
Когда роман только-только вышел, популярный ныне критик Дмитрий Быков, давая интервью, приуроченное к презентации «Свечки», сказал, что книга хорошая даже на уровне языка, что это великая книга о большой русской душе, что роман «Свечка» идеален и после «Свечки» сценарии Залотухи — даже «Макаров», даже «Мусульманин» — рискуют навеки оказаться в тени его страшной и насмешливой прозы. А в конце интервью добавил: «Я очень надеюсь, что большой успех этой книги – и сам её объём – не раздавит автора и поможет написать ему ещё что-то. Хотя это безусловно и главная книга автора, но, дай Бог, не последняя».
Всё это Быков сказал в конце ноября. А уже в начале февраля, то есть спустя два месяца, Валерия Залотухи не стало. (Его не было и на самой презентации. Он уже к тому времени лежал в больнице.) Умер Валерий Залотуха 9 февраля 2015 года…
И как-то сам собой напрашивается вывод, что история автора и его творения отнюдь не случайна и что во всём этом чувствуется Божья воля, которая двенадцать лет оберегала автора, придавала ему сил, а когда роман, угодный Богу, был окончен, когда автор завершил свою святую миссию, то Всемилостивый и Всемудрый Небесный Владыка прибрал к себе того, кто заслужил не только покоя, но и Света, дабы уберечь его от соблазнов и злоключений, что обычно случаются с теми, кто создаёт нечто великое и грандиозное…
Писатель прожил шестьдесят лет, двенадцать из которых были полностью посвящены работе над главной книгой его жизни. Он успел увидать книгу изданной и благосклонно принятой друзьями, коллегами, критиками… И сразу после этого умер.
Кто-то искренне пожалеет ушедшего в мир иной, моё же сердце наполнено не состраданием, а какой-то светлой со-радостью: как по мне – весьма завидная судьба для писателя.

 

4

 

Грамотно и ловко скроенная остросюжетная ткань массивного романа с первых же страниц разворачивается перед взором заинтригованного читателя чередой жутких, стремительно сменяющих друг друга событий, постоянно прерываемых то неспешными размышлениями главного героя, то его воспоминаниями или комментариями либо того, что с ним происходит сейчас, либо того, что с ним случилось когда-то. В такой манере сотворена первая часть. Поначалу речь ведётся от первого лица, потом история рассказывается от третьего лица, а затем от второго… Всё это помогает опытному автору менять угол зрения. Это мудро. Мы то следим за происходящим глазами героя, то глядим уже на самого героя и происходящее с ним со стороны, но издалека, чтобы потом приблизиться к нему вплотную и рассматривать его уже глазами всезнающего автора. А есть даже огромный фрагмент книги, когда главный герой вообще исчезает из поля зрения и кажется, что исчезает навсегда…
Столь же умышленно и столь же эффектно Залотуха лихо переплетает с основной линией главного героя многочисленные линии второстепенных и даже эпизодических персонажей.
А каждая из четырёх частей имеет своё приложение: поэтическое, прозаическое, эпистолярное, сказочное.
Такая бесконечная смена жанров, стилей, планов, событий, лиц, голосов, настроений позволяет роману несмотря на многословность, держать не только читательский интерес, но и читательское внимание, а второе для умной книги не менее важно, чем первое.

5

А ведь фабула романа проста. Тихого столичного интеллигента, ветеринара по профессии, добропорядочного и законопослушного гражданина Евгения Золоторотова однажды вечером в центре города задерживает оперативная группа захвата специального назначения и без всякого объяснения заключает в тюрьму. Вся операция по захвату снимается и транслируется по центральным телеканалам. Только по прошествии трёх суток Золоторотов осознаёт, что из него пытаются «сделать» сексуального насильника, маньяка-педофила. Ложное обвинение. Сфабрикованное дело. Затем побег. И снова тюрьма. К концу следствия уже не только весь город, но и вся страна верит в виновность подозреваемого. Все, кроме единственного друга главного героя, включая мать, жену и дочь, отворачиваются от Золоторотова. Дальше суд. Приговор. Этап. Лагерь. Многолетнее гниение заживо в отряде опущенных, встреча нового века, и всё это буквально и в переносном смысле по колено в человеческом дерьме.
Последняя интрига после всех этих «выпустят – не выпустят», «докажут – не докажут», «выживет – не выживет», как и в книге Иова: отречётся ли от своего Бога тот, кого обрекли на такие кошмарные хождения по мукам? Ведь он, уже лишённый свободы, семьи, чести, достоинства, надежды, имени, лишённый даже права на веру, протащенный через все мыслимые и немыслимые страдания, он уже вопрошал, подобно тому же многострадальному Иову: «За что, Господи?! За что?!»
По признанию самого автора, первоначальный замысел книги – «один хороший человек пошёл однажды защищать демократию и встретил Бога» – в процессе работы над книгой расширился до «человек пошёл однажды защищать демократию и встретил Бога, а Тот его чуть не уничтожил».
Путь от авторского замысла, пусть и расширенного, до окончательного воплощения извилист и долог. Шло время. За двенадцать лет в жизни автора многое изменилось. Изменился и сам автор. Но, судя по эпилогу, Залотуха и сам не до конца понимал, что за книгу он написал.
Да и нам ещё только предстоит в этом разобраться. В меру наших скромных сил и разумения.
Пока же мы – те из нас, кто прочёл «Свечку», – сходимся в одном: Валерий Залотуха написал великую книгу. И страшную.
Тут бы мне хотелось привести слова Андрея Дмитриева. Уж очень в точку они! Ах, что за строчка – точно в точку бьющие слова! (Мгновение самолюбования, и двигаемся дальше!) Андрей Дмитриев: «Страшная книга, исполненная надежды. И праздник свободы и ума… Смерть Валерия – горе и боль для его близких и друзей и катастрофа – для России. Уж автору «Свечки» было бы что сказать соотечественникам, попавшим в чудовищную западню, и все бы поняли его – но при условии, что они «Свечку» прочли».
Отлично сказано! Согласен со всем, кроме последнего предложения.
Валерий Залотуха своим романом «Свечка» уже всё соотечественникам сказал. И кое-кто из его соотечественников, прочитав роман, всё прекрасно понял… Но в том-то и печаль, что поняли далеко не все, а лишь кое-кто…

 

6

Критики и журналисты, высказавшиеся по поводу романа «Свечка», невольно допустили две серьёзные ошибки независимо от того, понравился им роман или нет. (Слово «ошибка», впрочем, в данном случае совершенно неуместно. Заменим его словом «заблуждение».) Первое заблуждение касается твёрдого убеждения, будто роман о девяностых. Формально действительно роман возвращает нас в те лихие времена глобальных перемен. Но если вдуматься, то и сама Россия во многих аспектах возвращается к тому периоду. Да и так ли велики перемены в стране, которую главные герои романа – два друга: Евгений и Герман – называют Абсурдистан? СССР развалился на отдельные государства. Но и в России, и в Украине, и в Белоруссии, и в ряде других бывших республик некогда существующей империи мы видим признаки Абсурдистана.
Так спросим же себя честно: разве «Свечка» освещает Россию девяностых? Нет, мои пытливые и любознательные друзья! Основная часть действия романа Валерия Залотухи происходит в Абсурдистане. Время действия не имеет никакого значения. Поскольку в Абсурдистане со временем ничегошеньки не меняется.
Дабы избежать обвинений в голословности и бездоказательности громких заявлений, спешу продемонстрировать несколько примеров из романа, наглядно иллюстрирующих мои слова.

«Так и живём – от кампании до кампании! Абсурдистан… И тут ты, старик, прав: в России можно поменять общественную систему на сто восемьдесят градусов, но это ничего не изменит. Люди-то остаются те же, людей-то не поменяешь. Беги, Гера, беги! А кампания кончится – вернёшься. Они у нас бурно начинаются, но быстро скисают. Строгость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения!»

Или вот. Герой требует вернуть ему его часы.

« – Часы? – спросил Хворостовский, полуобернувшись и глядя искоса на мента. Того ещё сильней перекосило.
– Да я побоялся в сейф положить, украсть могут… – мент бормотал ещё что-то невразумительное, пока снимал со своей руки мои часы.
Я невольно усмехнулся: ну разумеется, в милиции – и из сейфа могут украсть».

В отделении милиции какого города мог происходить такой диалог? Москвы? Киева? Минска? Кишинёва? Какая разница! В столице Абсурдистана, а равно и в любом другом городе этой огромной и ужасной страны.
А лексика правоохранительных органов, которая почти полностью впитала в себя уголовный жаргон? А почему? Да потому что представители правоохранительных органов хотят быть похожими на тех, с кем призваны бороться, а порой те и другие легко взаимозаменяемы. Это ли не явные признаки Абсурдистана?
Только в Абсурдистане те, кто стоит на страже законов, ежедневно и безнаказанно эти самые законы нарушают.
Вы же и сами это знаете!
Только в Абсурдистане самым святым считается тот, кто грешит беспрерывно!
Только в Абсурдистане поверить в Бога мешают те, кто должен помогать обрести веру в Бога.
И прочее, и прочее, и прочее…

 

7

Я вот написал, что Россия возвращается к девяностым. Но ведь в каких-то вопросах на самом-то деле Россия идет назад в прошлое ещё глубже. Залотуха об этом прекрасно был осведомлён. Он это видел и понимал.
Вот вам ещё фрагмент другого диалога, но не из романа, а из того последнего, или одного из последних, интервью. Он говорил о том, что неснятых сценариев у него очень много, но хоть они и неплохие, но… И тут он слегка замялся и сказал:
«– Сейчас ведь ещё возникает и новая цензура.
— Цензура? Я не ослышалась?
— Цензура, конечно. Вам просто говорят: «Ну не надо это сейчас». Понимаете?
— То есть вы полагаете, что к цензуре мы вернулись?
— А вы об этом не знаете?
— Ну у нас в провинции немного иначе, не так остро.
— Конечно, абсолютной цензуры нет. Но когда, например, режиссер Андрей Прошкин пришёл к Карену Шахназарову — руководителю «Мосфильма», и принес мой роман «Последний коммунист», тот его бросил и сказал, что даже читать не будет. Коммунисты у нас сейчас — уважаемая партия, коммунисты будут против».
Но история с «Последним коммунистом» случилась несколько лет назад. А интервью он давал в конце 2014 года. Он знал, что ситуация с тех пор ухудшилась значительно.
А сам диалог? Такой диалог мог прозвучать только на территории Абсурдистана. Вдумайтесь! Писатель сообщает журналистке о том, что в стране действует цензура, а та искренне удивляется! Господи, да это так же смешно, страшно и абсурдно, как и сцена из романа, когда без пяти минут генеральный прокурор страны Сокрушилин, который сокрушит, в прямом и переносном смысле, любого, кто станет на пути его карьерного роста, допрашивая предполагаемого маньяка, поёт ему под гитару романс, заканчивающийся словами «И в небесах я вижу Бога», и ложнообвинённый подследственный благодушно верит, что в этот момент Сокрушилин действительно видит Бога!
Ну не абсурд ли?!
Нет, какой абсурд? Нормальная, вполне жизненная для наших постсоветских государств ситуация.
Я без иронии уже пишу это. Точнее, пишу серьёзно, лишь с едва заметным оттенком горькой иронии.

 

8

 

Переходим ко второму всеобщему заблуждению, связанному с романом «Свечка».
Зная, что автор имеет ясное представление обо всём, что происходит в его стране, было бы глупо всё написанное в романе понимать буквально и верить, будто в авторских отступлениях Залотуха открыто делится, как сказал герой моей давней новеллы, «паспортными данными души» (уж простите за самоцитирование!), без всякого подтекста! Тем более что автор имеет явную склонность к притчам.
Возьмём, к примеру, третью часть романа, в которой начальник исправительно-трудового лагеря (по-лагерному «Хозяин»), убеждённый атеист по фамилии Челубеев пытается избавиться от отца Мартирия, настоятеля храма, оттяпавшего у лагеря огромный кусок территории. Да что там территория! А зэки, потянувшиеся к храму и православной вере? А родная жена Светлана, к которой Челубеев обращается просто «Свет» и которая, принадлежа всем телом мужу, всей душой потянулась к батюшке, приняла крещение… И вот Челубеев, Хозяин, снедаемый не только идеологической ненавистью, но и – страшно сказать – ревностью, предлагает Монаху поучаствовать в спортивном состязании с ним. Они даже заключают пари, в результате которого победивший ничего не выигрывает по большому счёту, зато проигравший теряет всё: влияние, уважение, репутацию…
И дураку ясно, а с ним и ежу понятно, что это притча, полная символических смыслов, рассказанная современным языком, увлекательно, подробно, о Великом Противостоянии Богатырей – Власти и Религии – за абсолютное влияние на все русские земли и народ!
И сошлись в смертельной схватке Власть и Религия! И наблюдали за той схваткой и заключённые, и охранники, и друзья Челубеева – его заместитель Шалаумов (в романе Залотухи все фамилии говорящие!), то есть зам, и начальник оперчасти Нехорошев, то есть кум (по-лагерному), и все их жёны, имеющие одно отчество – Васильевна – на троих. Но Челубееву (а его отец, кстати, почти что сам Маркс, ведь он Марат Марксенеович) важно, за кого будет болеть его любимая, Светлана Васильевна, его Света… А Света, разрываясь между отцом Мартирием и отцом её детей, в ночь перед состязанием устраивает такую ночь любви своему мужу, о которой тот и мечтать боялся: «Было и по-тихому, и по-громкому, и по-всякому»… И только в самый кульминационный момент, когда они, поднимая гири, шли с Монахом вровень, «ноздря в ноздрю», Хозяин вдруг озарился страшной мыслью о том, что со стороны Светы это была диверсия, чтобы ослабить его, силы его лишить!.. Это предательство подкосило Власть. Духовно. Но физически Власть не сдавалась. И Религия (не вера!) боролась до последнего, хотя на Свету ей было плевать. Религия вела борьбу не за души, души ей не принадлежат, а всё-таки за влияние на всё и на всех – народ, землю, эту же самую Власть, привыкшую за последние сто лет управляться в своём хозяйстве без Религии…
Всё это легко читается и легко прочитывается. Но исключительно потому что здесь, в третьей части, автор даёт нам отдохнуть от основной сюжетной коллизии и словно играет в поддавки, намекает на что-то.
Здесь ларчик просто открывается. Настолько просто, что за вторым дном ищешь третье, а там и четвёртое… Но, может, эта огромная часть романа работает ещё и примером для последующего правильного прочтения дальнейших глав и эпилога, а также это знание даёт ключ к правильному пониманию предыдущих, уже прочитанных, частей.
Мне скажут: тут ты, братец, уже перегибаешь. Это тебе не Булгаков, не «Мастер и Маргарита», где автор зашифровал послания то ли к потомкам, то ли к властям, то ли к потусторонним владыкам мира сего. Уверяю вас, в «Мастере и Маргарите» не то что не больше тайн, чем их находят любители скандальных интерпретаций, а в разы меньше. И уж если Залотуху можно считать продолжателем великой плеяды гениальных художников русской прозы – от Толстого до Чехова, – то кто вам сказал, что советская, а равно и антисоветская проза не является продолжением великой русской? Можно сравнивать и с Булгаковым, и с Шолоховым, и с Шукшиным… Об этом Залотуха тоже кричит, когда его герой восстаёт и негодует против статьи литератора Молофеева, за которым легко угадывается Виктор Ерофеев, о гибели советской литературы. А равно и русской. Ведь Золоторотов и его мать, Твёрдохлебова, не отделяли одну от другой. И это явно твёрдая позиция самого Залотухи!
К слову сказать, я с ними абсолютно согласен. Мы же не говорим о соцреализме производственного романа. И в русской литературе, и в советской были и бездари, и откровенные халтурщики. Но после падения советской власти отметать, хоронить, предавать забвению всю советскую литературу – значит совершать ту же роковую ошибку, которую после установления советской власти совершили радикально настроенные литераторы, и Маяковский с ними. Они требовали выбросить за борт современности Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского… Маяковский и его литературное наследие переживают ныне такой же страшный период. И он его переживёт более-менее благополучно. Ибо, несмотря на его влюблённость в революцию, несмотря на его «идейность», это был хороший поэт, настоящий. Вернутся к нам, да и не уходили никуда, сколько бы их ни хоронили, и Горький, и Маяковский, и Катаев, и даже Алексей Толстой, хотя, казалось бы, последние двое – уж вот где конформисты: всегда, имея дарование, умели тонко чувствовать, как и о чём писать, не особенно рискуя одновременно и репутацией литератора, и гражданской позицией. Другие обычно в подобной ситуации чем-то жертвовали. Олеша замолчал, Фадеев пожертвовал и до того не мощным дарованием, Мандельштам вначале выбрал призвание, но после давления был сломлен, пожертвовал любовью к истине, написал то, чего от него требовали, но дар не облагодетельствовал его «правильные» стихи о Сталине, и тот это почувствовал (чуть не написал: «унюхал». Так ведь от тех дифирамбов Сталину откровенно несло тухлятиной). Поэт поплатился жизнью. Но и не тронь его тогда безжалостная государственная машина смерти, он бы всё равно умер. Как умер знаменитый «литературный волк», загнанный в западню, вынужденный так же написать без «божьей искры» пьесу «Батум» о Сталине. Булгаков верил, что он «мастер». Захочет – напишет. Вынудили. Захотел, хоть и без всякой охоты. Не то! Сталин учуял! Не тухлятина, конечно, но и не мясо вовсе! Вегетарианская штучка! И безвкусная, как трава!
Нет, Мастер не был «мастером»! Потому что мастера прозы, мастера поэзии – они есть, их много, а гениальных творцов – единицы. Власть их терпит, если эти единицы работают на миллионы! Но если идут против миллионов, против его – Власти – миллионов поклонников или рабов, тогда единица стирается в ноль! Беспощадно! С ноликом и то полезнее и выгоднее! С ними можно играть в крестики-нолики! И Власть всегда заранее знает, что победит…

 

9

Валерий Залотуха попытался (и ему удалось!) возродить традицию русского романа. Но, двенадцать лет работая в тиши кабинета, вдали от богемной столичной суеты, он, повторяю, превосходно понимал, куда ведут народ, а именно, дав передохнуть, из одной кабалы уводят в другую. И он писал свой роман не как исповедь, а как роман-завещание. Вот и вывел он героя, что, защищая демократию, встретил Бога, но удивлялся, что у демократии Бог не истинный и такой Бог может изувечить. Ведь о том, что Бог его – героя – чуть не уничтожил, автору говорит в эпилоге герой! А кто он – его герой?
Вот мы и приближаемся к самому интересному!

 

10

 

Многие уверены, что герой и автор – одно лицо. Такое частичное (уже третье) заблуждение вытекает из предыдущего заблуждения (второго), о котором я вам ещё не сообщил.
Все или почти все убеждены, что главный герой ясен и не нуждается в рассекречивании. Но при этом – вот что забавно – каждый видит нечто неуловимо знакомое. И скоро станет понятно, отчего так!
А сколько образов он напоминает каждому читателю во время прочтения романа! Тут тебе и князь Мышкин. И Алексей Карамазов. И уже надоевший образ «маленького человека» Гоголя и того же Достоевского. И Пьер Безухов, на коего Золоторотов и сам бы мечтал походить.
И уж, конечно, внимательно – может, даже чересчур внимательно, ведь мы привыкли, что в эпилоге, да ещё и от автора, истина сочится сквозь поры текста – прочитав эпилог, а затем, припомнив эпиграф, критики хором, или один за другим, заголосили: это многострадальный Иов! На новый лад! Или же на старый, но перемещённый на фон нашей страны конца XX – начала XXI веков.
И я – заметьте – не говорю, что это не так!
Опля! А в чём же заблуждение?
Терпение, мой друг, терпение!
Напомню, кстати, первый эпиграф: «Был человек в земле Уц». Книга Иова.
Из всей книги Иова он выбирает именно это предложение!
«Был человек в земле Уц».
Чтобы задать тон повествованию, вполне достаточно, достаточно просто дать курс поиска, «умному достаточно», но вопросы рождаются не у тех, кто умён или глуп, а у тех, кто хочет знать ответы, а глупец не хочет умнеть, ибо по глупости своей не подозревает о своей глупости, а умный не так уж глуп, чтобы их задавать, он знает, что умён, то бишь не Сократ, стало быть…
Я никого не критикую. Никого не нахваливаю. Я размышляю. Надеюсь вместе с вами.
Давайте не спешить с выводами!
Дабы натолкнуть нас на Иова, можно было взять и привести лучший пример совпадения между Иовом и Золоторотовым. Ну, к примеру, «На что дан свет человеку, которого путь закрыт, и которого Бог окружил мраком?». Отлично бы подошло. Но нет. Именно «Был человек в земле Уц».
Это, как говорит акунинский Фандорин, р-раз!
И чтобы провести параллель, есть более подходящие совпадения.
Это д-два!
Но не на страданиях акцентирует наше внимание Залотуха. А на человеке. «Был человек в земле Уц»!
Кто этот человек?
Да ясно кто! Так утверждает в раздражении критик. Главный герой, ветеринар Золоторотов!
Но тогда вопросов становится ещё больше!
Вы заметили, что автор в эпилоге подробно рассказывает о постепенном отдалении от героя романа? Полагаете, случайно?
А заметили ли вы, что помимо одного эпиграфа есть ещё и второй? «Слаб и робок человек, слеп умом и всё тревожит». А. С. Пушкин.
«Слаб и робок человек, слеп умом и всё тревожит». Гм… О ком это? Тоже о нём, о Золоторотове?..

 

11

Не злитесь! Прерву сам себя! Одна исключительно важная мысль уже терзала меня на страницах этого эссе или очерка, терзала, но не была выражена мною до конца. Это быстро!
Не только третья часть «Свечки», но и весь роман в целом насыщен огромным количеством символов, смыслов, аллюзий, мотивов то прошлого, то настоящего времени, прямых и скрытых отсылок к Пушкину, Гоголю, Достоевскому, Чехову и Толстому.
О, для литературоведов «Свечка» – точно Клондайк для золотоискателей.
Однако покамест же нынешние критики, говоря о романе, берут то, что лежит на поверхности, глубоко не копая. То, что подсовывает им Валерий Залотуха.

 

12

Но вспомните, сколько раз в начале, ведя речь от первого лица, автор, говоря от имени героя, водил нас за нос. Будучи часто, естественно, обманут самим собой. Сперва мы уверены, что Золоторотов смотрит телевизор и видит, как производят захват преступника. Спустя полстраницы мы узнаём, что ему это привиделось в полудрёме, это его, Золоторотова, взяли и поместили в КПЗ. Затем мы узнаём, что героя дома ждут любящие жена и дочь, они ждут, они волнуются, а ещё что у него есть любовница, хорошая девушка, и они любят друг друга… Со временем, и уже не всегда от героя, мы узнаём, что и жена не любящая, и любовницы никакой нет, а та, что есть, совсем ему не любовница, и уж совсем не приличная, а наоборот, весьма неприличная, тем и живёт… Но это не важно! Мы сопереживаем ему, герою, ведь он тут сидит, потому что друга спасает, за него, за единственного друга, сидит, и готов сидеть трое суток, пока тот не свалит в Америку… Скоро выяснилось: свалил друг, укатил, смылся, спасся друг… И тут же узнаём, что никуда тот не укатывал, а борется за его – Золоторотова – освобождение, и сидит Золоторотов не за друга, взяли именно его – тихого, добропорядочного мужа, отца и гражданина…
Автор умело нас обманывет, а затем услужливо просвещает… Не сразу… Но всегда…
Автор желает, чтобы мы знали истинное положение дел. Чтобы мы познали истину. Но пока он не раскрывает всех карт, мы ни о чём и не догадываемся.
Всё это работает на жгучий интерес к роману. Безусловно!
Но разве роман «Свечка» чисто развлекательное чтиво? Полноте! Такой глубокой книги давно не было! Как минимум с «похорон советской литературы», а как максимум… Ладно, не будем!
Автор ведёт себя как профессиональный иллюзионист. Показывает нам одно, а потом выясняется другое. А фокусник ещё и объясняет, как так вышло и почему.
Со временем мы перестаём верить всему, что нам рассказывает Евгений Золоторотов, мы сами пытаемся понять, как обстоит дело в реальности. Не потому что Золоторотов нам лжёт, а потому что уже привыкли, «допетрили» наконец: Золоторотова самого вечно обманывают, хуже того, он сам себя часто обманывает, он так устроен, он всё видит сквозь пелену, он доверчив, наивен, он «чистая душа»…
И это ещё не всё. Нас двести страниц обманывают, затем пытаются развеять любой обман, а за ним следует другой обман… Автор не случайно начал роман от лица Золоторотова. Так может, он ещё и учит нас не верить всему, что мы видим и что нам говорят… И не важно, кто говорит – плохой человек или чистосердечный, светлый, добрый Золоторотов…
Нас учат не верить всему, что нам преподносят как чистую монету. А также учат думать самим. Думать, чувствовать, ощущать, прислушиваться к своей душе…
Важно? Необходимо! Это необходимо, полагает автор, для его читателя! Иначе не увидят, не поймут, не примут того, что должен понять человек… «Я не слова, я то, что за словами». Тут тоже часть истины!

 

13

Продолжим!
«Слаб и робок человек, слеп умом и всё тревожит». Откуда это? Ну Пушкин, да! Из набросков. Хотел использовать для «В подражании Корану». Тоже священная книга. Не Библия. Коран! Библия для мусульман. Там много похожего. Но не один в один. А тут ещё и подражание. Вот вам первый намёк!
Что? Какой намёк? Второй эпиграф лишь дополняет первый! Дополняет! Но указывает на иной источник!
Да и кто слаб и робок? Золоторотов? Боже упаси! Да столько силы и отваги, как у него, – на десятерых хватит. Он, спасая друга, жертвует возможностью сразу же выйти на свободу. (Не важно, что он заблуждается, он, заблуждаясь, искренне верит!) Защищая честь женщины, требуя извинений за оскорбление его любимой, он отказывается от немедленного спасения! В тюрьме, в камере, он защищает – один против всех! – сексота, стукача, зная, что и его тот уже «заложил», готов драться до смерти за человека, предавшего его и звание «писателя», самое высокое и почитаемое им звание! Он стойко проходит через все испытания и только раз, всего один раз совершает попытку убить себя, да не комфортно, если так можно выразиться, и традиционно, а расковыряв шариковой ручкой себе висок, дабы добраться до венозной вены. Один раз! Да и то узнав, что и дочь, и жена, и мать отреклись от него, как от прокажённого. Нет! Я не вижу слабого и робкого. Слеп умом –пожалуй… Но это вам не Башмачкин, слова боящийся, не говоря уже о крике. Такой не скажет: «Зачем вы меня обижаете?».

 

14

Так может, Золоторотов и не Иов? – спросите меня вы.
Золоторотов? Нет, не Иов.
Тот, если вы помните, верил в Бога, был богатым и уважаемым господином. А потом, когда его веру испытывали на прочность, он всего лишился. Друзей, любимых, родных, своих богатств, скота, затем здоровья… Всего!
Золоторотов ничего не потерял, попав в мясорубку судебного беспредела. Он ничего не лишился, кроме иллюзий.
Больше того! Он, пройдя все испытания, обрёл веру! И весь отряд «опущенных», которым в вере и в Боге служителями церкви было отказано, весь отряд к этому Богу привёл!
Да как же так? – возмутится читатель.
А вот так!
Чего лишился Золоторотов после того как его жизнь полетела вверх тормашками? Свободы? У него её никогда не было! Он жил подневольным человеком! Сначала под пятой железной матери, потом под каблуком бездушной суки-жены! И супруги он не лишался! Потому что она всё это время принадлежала кому угодно, даже какому-то Ахмету из ларька, но только не ему! И дочь была не его! И не только биологически! Она пошла в мать и отца, а от человека, который её воспитывал, она ничего не взяла и с радостью написала ему в тюрьму, что ощутила счастье, узнав о том, что не он её отец. Такого и так ЕГО дочь никогда бы не написала даже врагу. И матери он не лишался, поскольку она давно от него отреклась, ещё до того, как заявила об этом официально.
Золоторотов, пройдя через все испытания, обрёл веру, узнал отца, познал истину, нашёл любимую женщину и создал семью, дав жизнь четверым детям…

 

15

А знаете, кто всё потерял? Его друг Герман! Стараясь вызволить своего друга, которого тоже был в результате лишён, он потерял свой бизнес, затем уважение друзей, а потом и самоуважение… Лишился всех денег, чуть не лишился ума, едва не лишив себя жизни, и как венец всех злоключений – потерял родину, был вынужден бежать за границу, где сразу же лишился имени, но взамен приобрёл другое, истинное имя. А с ним и веру в другого Бога!
Так что же, Герман – Иов?
Да нет, не похоже…

Ну, знаете ли… Это уже переходит всякие границы!
Так примерно подумал, вероятно, один из оставшихся читателей. Самый верный и стойкий!
Постой, читатель, не уходи! Я готов ответить на все твои вопросы. Спрашивай!
Хоть какая-то параллель с книгой Иова проводилась автором?
Отвечаю. Думаю, что да!
И объясняю подробно свой ответ.
Иов – это сам автор.
Как? Тот самый, что материализуется только дважды – в середине романа и в самом финале, в эпилоге?
Нет, мой друг, автор присутствовал в романе с самого первого слова! Ведь я говорю о реальном авторе, а не об авторе-повествователе как одной из ролей.
Я говорю о Валерии Залотухе!

 

16

Возможно, чья-то история и была взята за основу для романа. Но в основном Залотуха явно делится собственным опытом духовного становления.
Помните, нас удивляло, что два таких абсолютно разных человека, как Евгений и Герман, могут дружить, да так крепко. Они ведь прямо из разных миров. Герман циничен, прагматичен, целеустремлён, любит всё материальное: дорогие машины, шмотки, баб… Ненавидит литературу! Читать принципиально не любит!
Другое дело – Евгений! Наивен, романтичен, сентиментален, честен, совестлив, добр… Для него нет ничего священнее романа «Война и мир». Он влюблён в литературу! И верит, что интеллигентный человек тот, кто прочёл великий роман Толстого. Бессребреник! Он более толстовец, чем сам Толстой. Но воспитан также и на советской литературе, которая учила чувствовать, любить, бороться и т. п. Он не верит в Бога. Но как-то он почувствовал сильное желание зайти в храм, в коем венчался с Гончаровой Пушкин, и поставить маленькую свечку. От всей души.
Вот такие разные друзья! Евгений и Герман. Как у Пушкина. Об этом Залотуха раза три-четыре упомянул. Как у Пушкина! Правда, у героя Пушкина Германн – это фамилия. А у Залотухи имя друга героя! А так-то оба похожи. Герман и Германн. Но маленький человечек Евгений из «Медного всадника» похож на Евгения Золоторотова. И оба готовы на подвиги!
Пушкин в болдинскую осень написал «Пиковую даму» и «Медный всадник». Разные, непохожие вещи. В прозе и в стихах. С очень разными героями. Но между ними есть общее. Оба терпят крах. Оба сходят с ума!
Евгений и Герман сошли с ума Залотухи. А свой ум он отдал своему автору. Который спорит порой со своим героем. Как часто разум противостоит душе. Ум за Достоевского, а душе ближе Толстой! А Герману читать некогда, он в погоне за материальными благами и душу потерял, и за ум никак не возьмётся.
Залотуха разделил себя на три части: материальную(или плотскую), духовную и интеллектуальную.
Может, я и перемудрил, но слишком много увидел я за словами романа – лицо, ум и душу самого Валерия Залотухи.
В романе есть коротенький диалог, когда встретились Золоторотов и Автор, весьма показательный. Автор кричит, увидев Героя:
«– Я к вам шел!
– А я к вам! – прокричал он и засмеялся».
Какие ещё нужны аргументы?
Вот автор вычитывает Золоторотова:
«Быть может, не без подсознательного влияния советской картографической школы ты слегка запутал свою карту, не обозначив на ней Трехпрудный переулок, чтобы не отвлекать на свидетельские допросы живущего там начинающего писателя, нервного и непоследовательного, похожего на опасную бритву в руке человека, который не знает, с какой целью ее взял – побриться самому или кого-нибудь порезать, на языке уголовников – пописать».
Он когда начал писать, меньше всего заботился о материальной стороне. Я скоро подробней это продемонстрирую. И эта сторона его личности скоро исчезла и из романа. Ещё и половины романа не прошло. Герман написал Евгению прощальное письмо, и больше о Германе никто, кроме читателя, не вспоминал.
И вполне справедливо, что Залотуха – глубоко верующий человек – понял, что душа его была в темнице, пока не поверила в Бога, а после освобождения они встретились – ум и душа, и порой, а то и часто у них случаются конфликты, а вот физически он уже покинул ту страну, о которой теперь (то есть тогда) решил написать страшную-страшную правду. О той стране, о том беззаконии, о той грязи и подлости, которая окружала его самого, когда он не знал, не ведал истинной свободы!

 

17

Мы всегда вольны сами сделать свой выбор. Сознательно. На то нам и дан разум: сознательно делать свой выбор.
Залотуха мог стать циничным, прагматичным и приземлённым Герман(н)ом, хоть и «тронувшегося» уже, но который теперь всегда ставит на дам, а туза держит в рукаве. А мог прислушаться к душе, ведь мы-то знаем, бедного Евгения никакая стихия не сломит, и никакой гранит не раздавит, он – казалось бы, сущее ничто! – как и у Пушкина, потеряв всё, способен даже перед ликом смерти, сказать своё «Ужо тебе!», но не станет! И не побежит от беды и угрозы, но и за счастьем по головам не пойдёт, потому что давно сошёл с ума, он «чокнутый», «не от мира сего», он «идиот», тот которого Достоевский описывал, поглядывая на Христа, он будет стоять «за други свои», когда надо бежать, или будет безумно смеяться, и когда его топчут ногами, и когда приговаривают, по сути, к пожизненному заключению.
Один Человек был представлен в трёх лицах: Гера – с виду, сильный, настоящий мужчина, а на самом деле «слаб и робок», Евгений – могучая личность, но слеп умом, и Автор, которого «всё тревожит» — то проблемы Геры, то Евгения, то плоть, то душа.
Не Автор – персонаж и рассказчик страшной истории о загубленной жизни, но обретённой веры, а реальный автор и создатель всего: и романа, и всех героев, в том числе и Автора. Именно он – Валерий Залотуха – повторил нелёгкий путь Иова.
Он ведь давно верил. С тех самых пор, как пошёл защищать свободу и встретил Бога. Ибо Господь всегда на стороне тех, кто становится на защиту чего-то или кого-то хорошего, становится даже тогда, когда знает – весь опыт всего человечества ему подсказывает – что их дело будет проиграно. Не сейчас, так потом. Не в миг, так – постепенно. Рано или поздно оно будет проиграно, потому что — дело правое, а за правое дело людям становиться неохота! За левое – охотно! – там и платят щедрее и вознаграждают быстрее, а за правое – мало того, что не платят, так порой и расплачиваться приходится.
Но Залотуха не мог не пойти на защиту правого дела. Тогда-то он и вступил на путь Веры. Но идти по этому Пути, никуда не сворачивая, тяжело, и с каждым днём всё тяжелее и тяжелее…
А он ещё как-то посетил храм. Там его озарила идея будущей книги. Он взялся её написать, не подозревая, что это и станет испытанием на прочность…

 

18

А теперь без лишней патетики, без вычурных аллегорий и метафор.
Прямо и сердито. Коротко, ясно и просто. Если смогу.
Был уважаемым, знаменитым, преуспевающим сценаристом. Жил в центре столицы, работал со звёздами и мастерами «важнейшего из искусств», имел крепкий вес и доход в набирающем с каждым днём обороты мире киноиндустрии, а тут вдруг раз и – «Буря! Скоро грянет буря!» — нет, чтобы отклониться от предложенной свыше идеи, какое там! Взвалил на себя этот крест и понёс! Вскоре выяснилось, что «двум богам служить нельзя». И ведь понимал уже, что крест тот тяжёл, а путь далёк и нелёгок. Любой другой сделал бы «правильный» выбор: рыба ищет где глубже, человек, где лучше… Но нет!
Он же такой же, как Золоторотов! Он только кажется слабым и жалким тихоней. Да не такой же – как. Он и есть Золоторотов! Точнее, Золоторотов это его душа. А он такой же сильный! Тема «маленького человека» только имитируется. Чтобы прикрыть «лишнего человека». Неудобного в наше время. Мешающего всем! Он, как совесть, только и делает, что не даёт жить в кайф, удобно, легко, в своё удовольствие, как все живут… Затолкать бы куда подальше его! Как и совесть! А то и уничтожить вообще! Так не даётся ж, гад! Упирается! Живёт! Живучий…
Он необыкновенной мощи человек!
Залотуха писал, обращаясь к герою, напоминая ему, как Перегудова говорила Золоторотову:
«– У тебя еще все будет, вот увидишь, будет, просто не может не быть!
– Что будет? – спрашивал ты, засыпая.
– Всё – любовь, жена, дети, всё, что захочешь… Потому что такой ты человек…
– Какой?
– Сильный… Просто сам об этом не знаешь…». («Свечка»)
Валерий Залотуха всё для себя решил. А настоящий человек от своего решения, если оно верное, не меняет, как бы ни было тяжело! Он ведь, как и его герой, учился жизни не только у русской литературы, но и у советской (и у хорошей советской, и у плохой)!
«Мама положила мне руки на плечи и, заглядывая в глаза, спросила:
– Вспомни, плакал ли когда Павка Корчагин?
– Нет.
– А Алексей Мересьев?
– Нет.
– Вот и твой отец тоже никогда не плакал! Запомни это. Запомни на всю жизнь!
И я запомнил.
…Мама рвала малофеевскую статью на мелкие клочки и приговаривала: «Русская литература научила людей плакать, советская научила не плакать. А чему может научить это литературное ничтожество?». («Свечка»)
В храме пришла идея романа! Стало быть, роман был угоден Богу!
Он напишет роман, чего бы ему это не стоило! Так он решил!
От житейских бурь, как мы знаем, обычно бегут. Вот и «глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах»… И коллеги уговаривали не порывать с кино, предупреждали… «Им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает»…
«Мой роман о человеке, который пошел защищать демократию и встретил Бога. Эту фразу я сказал жене, когда энное количество лет назад сел перед ней на кухне и сказал, что хочу написать «повестушку», а может быть, даже и «романчик», но для этого мне придется уйти с работы. Посидев неподвижно и помолчав, думая, жена поднялась и с решительным выражением лица сказала, как приказала: «Пиши!» – «А жить будем на что?» – вежливо поинтересовался я. «Проживем», – по-обещала она. («Свечка»)
Было труднее, чем представлялось вначале… Но он не сдавался! И вот, испытание, столкнувшись с его упорством, растёт, раздувается, ширится, становится злее… Но и писатель тогда ещё сильней упирался…
Он нёс свой тяжелый крест, а ведь в начале пути ему казалось, он несёт не крест, а маленькую свечку.
Тут так и проситься прямо из пера на бумагу грустный каламбур. Судите сами: когда-то, перекрестившись, он взялся за маленькую свечку, чтобы донести до людей свой тяжёлый крест, но в виде массивной «Свечки».
Скоро он понял, что полугодком-годиком не ограничится. Не дрогнул. Понял, что выскажет правду, как есть на душе, обо всех, обо всём… Понял, никакой конъюнктуры и никакой политкорректности, никаких реверансов, никаких компромиссов! Хватит «наступать на горло собственной песни»! Он будет писать обо всём том, что наболело, без оглядки на: друзей, врагов, властителей, блюстителей, ревнителей… Всё как думает и понимает! Он уже почувствовал, этот роман, как исповедь, предполагает полнейшей искренности. Иначе не имеет смысла.
В романе масса такого, что нынешним властям могло не понравиться. Но он, предполагаю, успокаивал себя тем, что «эти» сейчас книг почти не читают, а если читают, то не всё понимают, а если понимают, то ничего из этого не боятся. Ну, вот же в романе всё сказано и о этом тоже: «Хотя власть боится меньше, по большому счету она у нас ничего не боится, кроме потери власти, которая для нее и цель и средство, на остальные страхи просто не остается ни времени, ни сил…».
Но скорее всего, он думал, что роман его вообще вряд ли кто опубликует. Слишком он большой, слишком классический, слишком острый, слишком умный, слишком уж…
«Я с самого начала знал, что мой роман никому не нужен – ни демократам, ни недемократам, ни православным, ни неправославным, а про остальных и подавно не говорю!
«Мне нужен», – это жена.
Ну вот так и будем жить – я буду писать, а ты будешь читать». («Свечка»)
Но роман издали. И автор смог облегчённо вздохнуть. А вернее, выдохнуть.
Значит, не зря он столько лет мучился. И мучил своими мучениями родных и близких… И самую родную и близкую…
«– Что ты тут делаешь? – вежливо поинтересовалась жена, увидев меня, распластанного навзничь на полу.
– Готовлюсь писать эпилог, – ответил я бодро и беззаботно.
Жена озабоченно вздохнула и стала загибать пальцы на руках, шевеля беззвучно губами, что-то считать.
«Что?» – спросил я встревоженным взглядом, не понимая, что она там считает: одолженные у друзей и знакомых деньги, которые непонятно как возвращать, или прожитые со мной годы, которые точно уже не вернешь?
Полная смущения и отчаяния, жена смотрела на меня, сжимая пухлые свои кулачки.
И я понял, что она считала, и не поверил.
«Неужели десять?» – беззвучно спросил я.
«Больше», – безмолвно ответила жена, и ее такие родные, такие кроткие, такие любимые глаза наполнились слезами беспомощности и непонимания. Нет, она не хотела меня укорить, она лишь поразилась тому, как быстро летит время. Десять лет, целых десять лет, и даже больше, оказывается, я писал свой роман! Десять лет и даже больше я мучил его, он мучил меня, и вдвоем мы мучили эту несчастную женщину, которая кормила меня все эти годы, одевала, обувала, волосы на ушах и в носу состригала, вот только запивал я время от времени без ее помощи и участия, но опять же на ее кровно заработанные на трех работах деньги.
И мне стало стыдно, как же мне стало тогда стыдно!
– Мне один эпилог остался! – воскликнул я, как будто ничего не понял, и вскочил, чтобы обнять жену и расцеловать за прошлое и на будущее, но вновь кто-то невидимый, сильный и безжалостный, как стальной механизм, остановил меня сзади, сжал обручем черепушку и крутанул еще резче, чем в первый раз, еще быстрей, еще злей…
Дальше была «скорая», больница, уколы, капельницы и диагнозы – высокие и трагические»… («Свечка»)

 

19

 

Я человек не религиозный. Я даже не могу сказать с уверенностью – верю ли я в Бога.
Может поэтому я так откровенно завидую той крепости веры, какая была у Валерия Александровича…
Я бы, наверное, тоже хотел бы верить так же искренне и сильно…
А ещё я хочу верить в то, что люди увидят, какой яркий, чистый свет исходит от «Свечки», а иначе может оказаться, что он понапрасну дал «Свечке» себя сжечь…

 

20

Я могу и ошибаться в моём анализе романа. Могу допускать неверную трактовку того или иного фрагмента. Это не имеет значения.
Эти ошибки мне дороги. И роман дорог тем, что я его так понимаю. Так, а не иначе.
А как там в финале романа?
«– Вы в самом деле считаете, что причиной всего стала свечка? – спросил он, по-прежнему склонив голову набок и ожидая ответа.
Клянусь, в тот момент я вспомнил пророчество городищенского алкаша, отговаривающего меня ехать в «Маяк»: «Или с ума сойдешь, или повесишься, или еще хуже». Помню, я еще подумал, с недоуменной усмешкой: «Что же это может быть – еще хуже?»
«Вот оно – хуже», – не находя ответа, смятенно думал я.
Да, я считаю, считал и буду так считать, но, чёрт побери, что я мог тогда ответить?!
А вид у меня был, я думаю, жалкий…
В первой части «Свечки» я рискнул взглянуть на автора глазами героя, и был, прямо скажу, разочарован увиденным, – не таким себя представлял.
Вот и теперь, в конце…
Автор романа в глазах героя романа выглядел глупым и ничтожным.
Но, в самом деле, я не ожидал такого безжалостного, такого коварного вопроса от Золоторотова.
У меня хватило сил развести руками, пожать плечами и выдавить из себя жалкую улыбку, мол, что есть то есть…».(«Свечка»)

Может роман вообще не о том, что мне увиделось.
Никто точно не знает.
Сам автор не знает полно и до конца – о чём роман! Так всегда быдо!
Я лишь хотел роман понять, и поделиться с вами моим «пониманием». Не знанием. А догадками, предположениями…
Мне кажется, что за одни только такие попытки автор «Свечки» был бы мне благодарен.
Нам было бы о чём поговорить…
А может, нам было бы о чём помолчать…
Но я бы, точно, не мучил бы его допросами: «а прав ли я?». А если б и сглупил спросить такое, то он бы сказал, что прав. Каждый прав. По-своему. Но я бы не стал. Честное слово!
Да и нельзя в двух словах рассказать и объяснить о чем написан роман!
«Это, говорят, когда Льва Толстого попросили одной фразой сформулировать содержимое «Войны и мира», он ответил, что если бы знал эту фразу, то только ее бы и написал. Благодаря такому ответу (был он или нет – другой вопрос) я отличаю ту, великую русскую литературу от литературы этой, тоже, в общем-то, русской, постсоветской, российской, но совсем уж невеликой. Любой современный роман я могу уместить в одно, редко два предложения, а нередко и в одно слово, чаще непечатное.» («Свечка»)

 

21

Я почти закончил, друзья и недруги…
Не удивлюсь, если со мной никто не согласится. Может, я ошибаюсь. И может, я заблуждаюсь говоря о всеобщем заблуждение…
Это не так уж принципиально для меня – убедить вас в моём виденье романа.
Уверен, каждый из думающих читателей увидит что-то своё!
И это самое лучшее, что может быть!
Пусть будет сотня мнений. И пусть одно мнение не имеет права отрицать право на существование другого мнения.
Я рад, что роман меня подтолкнул и на мысли, на желание их озвучить, поделиться ими с другими людьми.

 

22

Напоследок, я вновь слегка отклонюсь от темы. Уж очень хочется поделиться мыслью, нервно пульсирующей в глубине моего тёмного сознания, на протяжении последних нескольких часов: что скажут мамонты из «старой гвардии», привыкшее к классической форме критического анализа? Я почти слышу их ворчливо-недовольное брюзжание:
«Он сошёл с ума или просто издевается над нами? Разве можно так нагло и часто, и так далеко уходить за рамки заданной темы? И что вообще происходит? Эти его дурацкие шуточки … Если он претендует на серьёзное отношение к данной работе, то не следует допускать и тени иронии. А если он не может удержаться от ироничного тона и неуместных шуточек, тогда не брался бы за столь серьёзную тему. В конце концов, есть же элементарные правила и законы жанра…».
Уважаемые граждане ворчуны. Когда я пишу от души, то не желаю никаким образом себя ограничивать. Да, я не могу иначе. Уж такой я фулюган. Я люблю свободу до анархизма. Да, откровенно говоря, я потому и стал писателем, чтобы, работая, не иметь над собой никаких начальников и никакого давления со стороны. Что хочу, то творю. И когда хочу. И как хочу.
Я не признаю никаких правил, кроме, разве что, правил грамматики и орфографии.
К тому же, мне думается, что и Валерий Залотуха писал так – свободно, как хотелось, а не как было нужно, вольно, рискованно, смело отпустив себя, не сдерживая… Чтобы аж ветер в ушах от лихости своих мыслей…
Но только он не торопил себя. Ему спешить было некуда. Его ждала вечность.
И я позволил себе роскошь не ограничивать себя ни в чём! Ни во времени, ни в объёме, ни в стилистике, ни в полёте моих домыслов и предположений!
И верю, что правильно сделал!
Да и удовольствие получил. Будто вновь, только вдумчиво, прочёл гениальный роман. (Я, собственно, и прочёл множество огромных кусков повторно, а некоторые, по нескольку раз!)
Но и эта работа подходит к завершению…
Всё, как любой роман, либо заканчивается, либо обрывается…
Я бы мог оборвать мои размышления прямо здесь… Ведь и так уже всё, что хотел – всё сказал…
Но бьётся в лабиринте мозговых извилин мысль, которой я поделиться обязан…

 

23

Герой поставил в церкви, где венчался Пушкин (эпизод из жизни самого автора, именно тогда, как вы уже знаете, ему впервые пришла в голову идея романа), маленькую свечку, кажется, тут я не уверен, за упокой души великого поэта, а получилось, что «Свечка» оставлена Залотухой за здравие великой литературы. Аминь.

 

24

 

Резюмируя всё вышесказанное, хочу ознакомить вас с тем, что я написал сегодня утром у себя в фейсбуке:

А сегодня ночью, друзья, я дописал критический очерк, посвящённый роману «Свечка». Меня просили написать короткую рецензию, но, каюсь, как увлекла меня сама книга, так увлёкся я, приступив к рецензии, разбором и анализом этого монументального романа из пяти книг, изданного в двух томах. Автор – Валерий Александрович Залотуха – работал над ним двенадцать лет! Двенадцать лет! А дописав, спустя несколько месяцев… умер.
Роман вошёл в «короткий список» премии «Большая книга». Однозначно заслуживает полной победы! Роман великий! При первой же возможности, не поленитесь, прочтите! Он того стоит!
Я должен был написать всего полторы страницы, но в рамках такой короткой рецензии мне стало тесно. Грандиозная книга Залотухи требовала от меня детального анализа. Иначе я бы не успокоился. В результате, Бог свидетель, исписав за неделю двадцать страниц, я слегка успокоился. (Правда, затем, решил себя подсократить, а то – сами понимаете – о двухтомнике можно и три тома накатать, а толку – ноль!) Итак, успокоился. Но только «слегка». Об этом романе хочется думать, говорить и слушать… Он не отпускает! Будоражит душу, тревожит всякими «несвоевременными мыслями»…
Статью о романе выкладывать здесь пока не могу, но никто не мешает мне просто рекомендовать роман «Свечка» всем и каждому, кто любит Настоящую Литературу.
Читайте! И будем говорить! Будем рассуждать и спорить!
Низкий поклон великому прозаику XXI века Валерию Залотухе!
И Вечная Память…

КОНКУРС ЭССЕ

«Лики русского мира:

сходство в различиях»

 

Где творческий человек находит наилучшие условия для творчества: в провинции, столице или в эмиграции? Этот вопрос очень актуален в наши дни, когда русская интеллигенция фактически разделилась на "провинциальную", "московскую" и "зарубежную". От того, найдут ли представители этих групп общий язык и понимание, во многом зависит судьба русской культуры, а возможно, и самой России, всего русскоязычного литературного мира. Поэтому редколлегия альманаха "Менестрель" пригласила представителей региональных, столичных и зарубежных творческих кругов принять участие в международном конкурсе эссе "Лики русского мира: сходство в различиях". Предлагаем Вашему вниманию статьи, посвященные анализу особенностей литературной жизни в столице, провинции и эмиграции.

 

Борис КУТЕНКОВ

(Москва)

 

КРОВЬ И ПОЧВА, ИЛИ МОСКВОЦЕНТРИЗМ?

 

Вопрос, предложенный редакцией «Менестреля» для обсуждения, вроде бы подразумевает возможность личного выбора. И, на первый взгляд, такой выбор есть у каждого современного автора (оговорюсь сразу, что по умолчанию имею в видусейчас только поэзию – о ситуации в критике подробно высказывался в других статьях, а в прочих жанрах не считаю себя компетентным). 

          В конце концов, на дворе 21 век, а не вечная мерзлота советской литературной стагнации, когда автору приходилось выбирать – либо сотрудничество с официальным режимом, ломка своего таланта (если этот талант присутствовал; что в противном случае – наглядно демонстрировали совписовские книги, где муза и близко не пролетала), либо уход в «андерграунд», самиздат, рецепцию для дружеского круга. Первый случай – к примеру, Ярослава Смелякова, стихотворца способного, но постоянно смирявшего свой творческий накал из-за компромиссов с властью; не будем забывать и про цензуру, - многих поэтов того времени приходится по-настоящему открывать для себя только по позднесоветским изданиям. Второй – группы «Московское время», о стратегии которой в «редакторско-хожденческом» отношении исчёрпывающе сказалСергей Гандлевский: "Я имею честь принадлежать…<...> к кругу литераторов, раз и навсегда обуздавших в себе похоть печататься. Во всяком случае в советской печати. <...> Чувствовать себя советским пишущим неудачником было запрещено. Сам воздух такой неудачи был упразднен <...>. Нытьё, причиты, голошенье по печатному станку считались похабным жанром. Похабней могло быть только сотрудничество с госбезопасностью"1; «мы понадеялись, что наши стихи тоже могут быть напечатаны — оказалось, не могут. Кстати, пятнадцать лет спустя, когда вверху началось какое-то потепление и брожение, я для себя решил, что было бы позой и надрывом проигнорировать "ветер перемен”, и методично разослал по редакциям московских журналов свои стихи… И получил отовсюду дремучие отказы ("Стихи вас учить писать не надо, но вы пишете черной краской…” и т. п.), и успокоился, и зажил, как жил всегда, пока те же редакции сами не стали мне предлагать печататься»2.

На данном же этапе развития современной литературы мимолётный взгляд не очень внимательного наблюдателя видит следующую картину: обилие изданий разнообразных эстетических убеждений и разной степени толерантности, - вплоть до совсем безразличных к содержанию своих номеров (не говоря уже о тех, которые готовы напечатать за деньги любой мусор). Как говорится, печатайся – не хочу. И, как часто повторяет Игорь Волгин, «как советский суд – самый гуманный суд в мире, так российский читатель – самый гуманный читатель в мире; абсолютно любой поэт сейчас может найти своего читателя». Можно быть уверенным: амбициозный автор, попытавшийся отнести свои тексты в десяток изданий не очень высокого уровня, будет встречен если не с распростёртыми объятиями, то хотя бы с вежливой готовностью опубликоватьподборку, хотя бы в нескольких из них. Ну а что касается изданий с более-менее внятной политикой – здесь тоже выбор немалый. Чувствуешь близким себе почвенно-деревенский стиль – иди в «Наш современник», пишешь стихи с уклоном в православие – прямая дорога в «Москву»; ощущаешь себя наследником неподцензурных традиций в постмодернистско-релятивистском изводе – попытай силы в «Воздухе», а предпочитаешь «умный» неотрадиционализм – переступи порог редакции эстетически полярного ему «Ариона». А если бумажная публикация или известные «бренды» не очень прельщают, -то нет ничего проще, чем разместить свои тексты в Интернете, на немодерируемых сайтах вроде «Stihi.ru». Тут тебе и немедленный отклик, и никаких препятствий со стороны редакторов (кроме, пожалуй, самого очевидного, касающегося нецензурной лексики, - но и здесь всё очень индивидуально и условно). В общем, проблем с выходом к читателю улитератора в 2013 году совершенно нет. Другой вопрос – к какому  читателю: про оборотную сторону медали – размывание критериев качества, когда кто угодно может разместить всё, что угодно, на просторах Сети, и ложную комплиментарность графоманских сайтов – говорилось неоднократно, и эту проблему мы сейчас затрагивать не будем.

Между тем мы сталкиваемся с двумя другими. Первая: наличие инстанций вкуса, которых, как во все времена, немного (а вернее, брендов, закрепивших за собой репутацию таковых); вторая – «проверка на прочность» этих самых инстанций вкуса. И, раз уж в заголовке темы присутствует слово «провинция» (которое традиционно несёт в себе негативный оттенок; есть даже термин – «литературный провинциализм», поэтому оговорим сейчас, что употребляем его в безоценочно-географическом смысле – как синоним «региональности»), то попытаемся окинуть взглядом издания, реально существующие на этом поле. Саратовская «Волга» - журнал эстетически придирчивый (что в моих глазах – безусловный плюс для любого издания); где-то чуть в стороне, но всё же – приблизительно на том же уровне – екатеринбургский «Урал».  Раз на раз не приходится в «Сибирских огнях» (и тем не менее - откровенно безнадёжные тексты и в критическом, и в поэтическом отделах всех трёх перечисленных журналов встречаются крайне редко, - чего не скажешь, к примеру, о красноярском «День и ночь»). И здесь особенно важен момент «редакторской свободы»; «Волга» не финансируется никем, не платит гонораров авторам, но благодаря этому имеет возможность не зависеть от местных Союзов Писателей, навязывающих как раз графоманский дискурс. Ситуация здесь кардинально иная, чем с «День и ночь», которому, чтобы получать деньги на издание, приходится идти на компромиссы, в чём признаётся сам главный редактор: «У нас ситуация такая, что мы, для того, чтобы выжить, всё время перед дилеммой стоим: или сдаться всё-таки нашему краю, который, конечно же, будет свои требования предъявлять к содержанию… <…> В этом году, например, мы получаем от края серьёзную субсидию, и обязаны изрядную часть нашего объёма отводить местному материалу. А он, понятное дело, не может быть столь же богатым, как литературный массив всего русскоязычного мира»3. Результаты этого «небогатого массива», окупаемого регионально-административной «верхушкой», налицо, достаточно открыть номер журнала наугад: «Чем нам милее родины цветок? /Когда гляжу я утром на восток/На птичий клин, весной в заре летящий, / Я думаю о родине. Всё чаще/ Она ко мне приходит  зовом строк…» (2011, № 7); поэты-«приглашённые варяги» cреди этого графоманского болота воспринимаются мной как исключения, тогда как для «Волги» или «Урала» - скорее норма. Но и отсутствие финансирования, как показывает практика, - дело невесёлое.

Задумываюсь: а какие ещё из региональных изданий всерьёз можно поставить на одну планку с последними двумя перечисленными? Самарский «Цирк Олимп». Пермский - «Вещь». Припоминаются отдельные понравившиеся мне номера волгоградского «Раритета», барнаульского «Ликбеза», уфимского «Гипертекста»; а если заглянуть «за кордон» - украинские «Литера-Днепр» и «Шо», - но всё же удерживание планки качества из года в год – редкость именно для регионов. Сложность с финансированием, зависимость, опять же, от местных Союзов Писателей, не говоря уже просто о соблазне местного самоопыления… Да и безупречный вкус плюс энтузиазм группы профессионалов – нечастое сочетание (меж тем, только оно - путь к созданию качественного журнала). Надеюсь всё же, что уважаемый альманах «Точка зрения», в котором публикуется это эссе, сможет принять во внимание этот нюанс издательской политики. «Не "кровь и почва”, а литературное качество во главу угла. Писателей много, журналов много – эта ситуация работает на журнал. А если журнал (или издательство) подстраивается под интересы авторов, то он долго не существует. Ну или никто, кроме этих авторов, не знает о нем», – справедливо замечал критик Лев Пирогов в интервью порталу «Живая литература». С другой стороны, Интернет в определённом смысле размыл границы между столицей и регионами – и уже не очень понятно, к какому виду изданий отнести замечательный «Белый ворон», издаваемый екатеринбуржцами, но существующий в основном в электронной версии. Да и нужно ли проводить эту демаркационную линию?.. Высокий уровень «Волги» или «Урала» только лишний раз доказывает, что слово «провинция» может (и должно) употребляться в своём исконном значении – без пренебрежительного оттенка; с другой стороны – столичные «Наш современник», «Москва» или немалое количество изданий, группирующихся вокруг Союза Писателей России, как раз и составляют истинно провинциальный (уже в смысле именно качества текстов) планктон. Не скрою, в разное время я печатался во многих из перечисленных изданий (и с критикой, и со стихами), но невозможно приготовить омлет, не разбив яиц; познание ошибок на собственном опыте помогло понять, кто есть кто, поэтому на самых ранних этапах эстетическая неразборчивость для литератора, - наверное, не такое уж плохое дело.

Но тут приходится коснуться другой проблемы – пресловутой «москвоцентричности». Термин, прямо скажем, не такой уж однозначный. Всё-таки, как ни крути, наиболее престижные – и, надо сказать, заслуженно свой авторитет заработавшие – издания сконцентрированы именно в столице. «Новый мир», «Знамя», «Арион», «Октябрь» и «Дружба народов» (если говорить только о критике и литературоведении – то добавляем к этому перечню ещё «Вопросы литературы») на данный момент остаются изданиями наиболее высокого литературного уровня, - и ввиду этого уровня неохотно приоткрывают двериперед молодыми авторами. Какие бы ни совершались время от времени попытки противопоставить собственную деятельность «в пику» этим журналам (и попытки порой замечательные, как, например, недавно появившийся «Homo legens») – пока что именно планка качества этих изданий остаётся не то чтобы совсем небесспорной, - но легитимирующей автора в некоем «Списке» в случае публикации его пусть незначительного на первый взгляд произведения. Спорить или не спорить с этим бессмысленно; можно испытывать понятную ревность, будучи отвергнутым на пороге вышеупомянутых редакций, - но лучше принять не отказ, конечно, а сам репутационный факт как аксиому (что не означает, подчёркиваю, небесспорности уровня отдельных произведений). Именно публикации в этих журналах имеют наибольшее значение для молодых авторов (что статистически подтверждено не только ежегодным аншлагом именно на семинарах «Нового мира», «Ариона» и «Знамени» на подмосковном Форуме молодых писателей в Липках, но и, к примеру, постоянными высказываниямиглавреда «Нового мира» Андрея Василевского о том, что поэтический отдел журнала завален рукописями, и ввиду наличия множества хороших поэтов, пишущих на русском языке, в столь обширном самотёке просто нет необходимости). Впрочем, нельзя упрекнуть перечисленные журналы и в отсутствии внимания к талантливым дебютантам; так, в 2011 году в «Новом мире» была опубликована подборка молодого талантливого поэта Ивана Мишутина, со стихами которого Василевский познакомился во время защиты литинститутских дипломов. В 1-м номере «Знамени» за 2013 год – большая подборка 23-летнего Вячеслава Савина («открытие» семинара «Знамени» на Форуме молодых писателей в Липках) с предисловием Михаила Айзенберга. Оба этих случая представляют собой не редкость в политике обоих журналов, но и исключения в определённом смысле, разрушающие сразу несколько распространённых провинциальных мифов: 1) что в московский журнал легче попасть автору из столицы (оба названных молодых поэта – из Саратова и Ульяновска соответственно); 2) миф о некоем «москвоблате» (тут придётся поверить на слово, что эти молодые авторы за свои публикации не платили и влиятельных родственников не имеют). Да, автору с именем в «толстый» журнал проникнуть легче – это объясняется и «политикой выживания», когда при небольших журнальных тиражах тексты Павловой, Лиснянской или Ерёменко имеют куда больше шансов быть напечатанными, чем стихи сколь угодно одарённого дебютанта. Оговорюсь сразу, что с этой практикой я скорее не согласен, - на мой взгляд, подавляющее большинство молодых поэтов куда интереснее, чем, допустим, поздний Гандлевский, Цветков или многие другие авторы, живущие на проценты от прежних успехов. Излишнее «толстожурнальное» внимание к тому же несколько расслабляет автора и понуждает к самоповторам (что прекрасно видно на примере поздних стихов того же Гандлевского). Тем не менее – любой редактор, болеющий за своё дело, заинтересован в публикации яркого, своеобычного, пробивающего привычный «формат» текста. На мой взгляд, пока что «Знамя» и «Новый мир» удачно удерживают баланс осторожного интереса к дебютантам с пиететом к репутациям. Хочется сказать, что перевес силдолжен быть на стороне талантов, а не имён, - но изнутри, видимо, виднее, и все теоретические построения критиков, заинтересованных процессом, нуждаются в пояснениях о том, что речь идёт не об утопиях, а о реальном процессе.

Другое дело - слепое доверие к самим репутациям постоянных завсегдатаев поэтических отделов. Эти репутации,на мой взгляд, стоило бы проверять на прочность с не меньшей внимательностью, чем тексты малоизвестных авторов (здесь позволю отослать читателя к своей статье о поэтической критике4). Ну а что касается эмиграции – о ней особый разговор, и я, пожалуй, не стал бы упоминать об этой проблеме через запятую со «столичностью» и «провинциальностью», несмотря на общие во многом с регионами корни проблемы (изолированность от московских литературных площадок, плохое распространение книг). Слава Богу, здесь Интернет приносит вполне ощутимую пользу, способствуя интеграции мультикультур, несмотря на расстояния, и тут стоит назвать прежде всего журнал «Интерпоэзия», электронная версия которого доступна в «Журнальном Зале». А дискуссии об эмигрантах, разворачивающиеся в последнее время в прессе, на мой взгляд, имеют отчётливый запах национализма и не могут вестись в отрыве от разговора о конкретных текстах (при этом фактор географического проживания должен учитываться в последнюю очередь). Но это уже совсем другая история…

_________________________________________________________________________________________________________

1 С. Гандлевский. Трепанация черепа. Цит. по: http://www.vavilon.ru/texts/prim/gandlevsky3-2.html

2 С. Гандлевский. Бездумное былое. Знамя, 2012, № 4. Цит. по: http://magazines.russ.ru/znamia/2012/4/ga9.html

3 М. Саввиных. Жизнь журнальная – куда ж нам плыть? – День и ночь. 2010, № 4. Цит. по:http://magazines.russ.ru/din/2010/4/sa1.html

4 Б. Кутенков. Хоронить заживо? Наблюдения о состоянии текущей поэтической критики. Новая реальность, № 46, 2013 (http://www.promegalit.ru/publics.php?id=6722)

Игорь СЕНИН

 

ПРОВИНЦИЯ, СТОЛИЦА, ЗАГРАНИЦА…

 

(записки провинциала)

 

        Москва – столица России, но ещё не вся Россия, хотя одну без другой представить, пожалуй, невозможно. Велика и многолика Россия, ведь покрывает она своей территорией большую часть евразийского континента, стоя одной ногой в Европе, а другой в Азии, не будучи при этом ни той, и не другой, а оставаясь собой, таинственной и непонятной для чужаков. Везде, в самых дальних её уголках живут люди, которые учатся, работают, любят, растят детей, мечтают о счастье, продолжают традиции предков. Такая она, ни на кого не похожая, разная в своём единстве, страна снегов, морозов, необозримых просторов, и бесхитростных и терпеливых людей.

         Москва – лицо России, воплощающее в себе не только историю страны, но и её современные достижения, цели, мечты, зачастую значительно опережающие провинцию, которой невозможно угнаться за столицей. Да и нужно ли? Духовная задача провинции в другом – сохранять культуру, народность, всё то, с чем мы связываем свою национальную идентичность, чувство Родины. А начинается Родина, помните, как поётся в песне, с заветной скамьи у ворот, с той самой берёзки, что во поле, под ветром склоняясь, растёт… Родина начинается там, где мы родились,  в провинции по большей части.

          Да, москвичом родиться повезло далеко не каждому. Но сколь многие готовы, оставляя родные места, вожделенно рваться в Москву, в Москву, в Москву! Но почему в Москву? Или в России недостаточно других замечательных городов? Достаточно. Один Петербург чего стоит, и столицей тоже был. А вот желающих жить в Москве  всё же неизмеримо больше, даже из-за границы едут.

        «Понаехали тут, Москва не резиновая», такие фразы, произносимые с нескрываемым раздражением в голосе, нередко можно услышать, причём не столько от коренных москвичей, сколько от «понаехавших» ранее, и составляющих, куда большую часть двенадцатимиллионного населения современной Москвы. «Москва, какой огромный странноприимный дом…», писала в одном из стихотворений московского цикла, коренная москвичка Марина Цветаева, имея в виду Москву начала двадцатого века, не являвшуюся в то время официальной столицей, но широко открывавшую свои двери, для тогдашних «понаехавших». Размеренная, спокойная, неторопливая жизнь. Трудно сравнивать старую и современную Москву. Кажется, это два разных города.

         Давно ушли в прошлое «Домики старой Москвы, слава прабабушек томных», да и «монстры в шесть этажей», словно кустарники в сосновом бору, теряются сегодня среди двадцати и пятидесятиэтажных громад. Москва – столица современного государства, а этому необходимо соответствовать. Современная Москва -  это не просто главный город страны, это гигантский политический, деловой и торговый центр, в котором сосредоточены нити управления, тянущиеся из бесчисленных больших и малых точек провинциальной России.

         Провинция… в устах жителей столицы это слово нередко приобретает пренебрежительный, недоброжелательный оттенок. Деревня… в таком же ключе горожане, желающие подчеркнуть своё мнимое превосходство, высказываются в отношении сельчан. И в том, и в другом случае подразумеваются необразованность, бескультурье, отсталость, одним словом, о причинах которой, естественно, не задумываются. А зря. И деревня, и провинция живут и выживают, как могут, в тех условиях, какие предлагает, и с какими мирится столица, процветающая во многом  благодаря провинции и всё той же деревне. Короче, не святым духом питается, более того, предпочитает пищу повкуснее. Всё лучшее - ей.  Так во всём. А в ответ: «Провинция, деревня».

         Так стоит ли рваться из провинции в Москву? Каждому решать самому. Ведь многим и в провинции хорошо, была бы гармония в душе. Что это значит? Любимое дело, семья, перспектива на будущее. Смысл жизни, как говорится, и уверенность в завтрашнем дне. Да только трудно с этим, как ни крути, особенно молодым, желающим проявить себя, обрести признание, не угаснуть свечкой на ветру. Планка у всех тоже разная, зависит от амбиций. Кому сгодится районный центр, кому областной, а кому столичный. В столице, где кипит деловая жизнь, больше вероятности и себя показать, и оказаться замеченным, и выбиться в люди. Есть, конечно, и риск кануть, исчезнуть, раствориться в толпе, потеряв всё. Надежда только на Бога и на себя. Уверен – рискуй; выиграл – радуйся; проиграл – не плачь. Утешать никто не будет, Москва слезам не верит. А можно избежать риска? Нет. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, тем более, покоряя Москву, а значит,  Россию. Хотя Москва, ещё не вся Россия.

         Я – житель провинции, по московским меркам. А что для Москвы не провинция? Только Петербург, наверное. Что ж говорить о Сибири? Один москвич, ни то в шутку, ни то всерьёз, спрашивал меня, ходят ли в Омске медведи по улицам? Было это, правда, давно, в конце семидесятых. Тогда мне довелось полгода жить в Москве, заканчивая девятый класс. Вообще, в детстве я часто, почти каждое лето,  гостил у московских родственников. Сейчас, к сожалению, мои свидания с Москвой случаются всё реже. Но я люблю Москву, и как ни странно, не чувствую себя в ней чужим. Наоборот, стоит только ступить на московский перрон, как тут же волной накатывает иррациональное ощущение, что я дома. И особый запах московского метро, и шум московских улиц, и Красная Площадь, и знакомые памятники, моментально возвращают в детство. Многие мои друзья и знакомые не любят Москву за постоянную суету, спешку, расстояния. А я люблю, и чувствую в душе, что Москва отвечает мне взаимностью. Что же тому причиной, детские воспоминания, какая-то особенная московская атмосфера, живое прикосновение к российской истории? Наверное, всё вместе, хотя в Москве я только гость, провинциал. Вот и ответ! Люблю Москву за её провинциальность. Ту, которая была присуща ей ещё до приобретения столичного статуса, которая и сейчас никуда не делась, а просто спряталась за ультрасовременным фасадом столичного лоска, помпезности, моды. Люблю не за Сити-центр, не за новейшие комфортабельные микрорайоны, хотя это вовсе и не плохо, и уж никак не за Макдоналдсы и прочие заграничные нововведения. Люблю за старинные особнячки, которых остаётся всё меньше, за тишину переулков, за купола старинных церквей, за памятники Пушкину и Гоголю, за истинно русскую душу, остающуюся её основой, ядром, пусть и в скорлупе современного столичного мегаполиса. Москва – русская столица. Москва – современная столица. Москва – это Москва!

         - Провинциальность Москвы… Что может быть нелепее? Уж не застудил ли автор голову на сибирских ветрах и морозах? А, впрочем, в Сибири все, наверное, такие? Глубокая провинция!

         - Не обижайтесь, москвичи. Сейчас я говорю о провинциальности в хорошем смысле, имея в виду историческую и культурную преемственность,  сохранение наследия, традиций, корней, истоков. Не этим ли отличается провинция? Не в этом ли её миссия и долг перед будущими поколениями, которые не должны вырастать «Иванами, не помнящими родства»? Что ж плохого может быть в такой провинциальности?

         - Ах, опять вы ничего не поняли. Культура, искусство, музеи, театры, выставки. Бедная, оторванная от жизни провинция. И что же ей остаётся? Старина, старина и ничего, кроме старины. Как же это, должно быть, скучно, двадцать первый век, всё-таки.

        - Ах, москвичи, трудно с вами спорить! Хотя и у нас в провинции многое есть,  двадцать первый век, всё-таки. Зато у вас всё лучше. А главное,  есть у вас многое из того, чего почти нет у нас. Возможности! Вы их имеете, хотя зачастую и не пользуетесь. Судите сами, кто посещает ваши лучшие театры, музеи, выставки? Гости. Сами то забыли, когда бывали там последний раз? Даже в отпуске, даже на пенсии. Так чем же вы, москвичи, лучше нас, провинциалов? Наличием возможностей. За возможностями культурного и карьерного роста, самораскрытия и самовыражения устремляются из родных пенатов в Москву провинциалы, а отнюдь не за песнями. У, понаехали!

    А вот теперь о провинциальности в плохом смысле. Провинциальности, сродни комплексу неполноценности, когда мы сами готовы ограничивать свои вполне достойные устремления, необоснованно снижая самооценку. Где уж нам,  отсталой провинции, говорим мы себе, подразумевая, что следует знать своё место и не соваться, куда не следует. Так зарываются в землю таланты, а взамен остаётся, пусть и спокойная, но скучная и бесперспективная жизнь, от которой запить впору, чем и грешит, чего скрывать, провинция. Но это – провинциальность «провинциальная», извините за тавтологию. Знаком я и с и подобной «московской» провинциальностью, эдаким комплексом неполноценности перед заграницей.

      Отношения России с Европой, всегда носили непростой характер, ведь Российская цивилизация вовсе не европейская. В отличие от материалистической Европы, а затем и Америки, фундаментом российской цивилизации были и остаются ценности духовные. А это иной путь развития, причём, как показывает история, куда более перспективный, хотя и совсем не лёгкий. Как соперника, Запад не раз пытался уничтожить Россию, развязывая войны и революции, но своей цели не добился. Другое дело, «война информационная», ведущаяся исподтишка. Тут агрессора за руку не схватишь. Суть такой войны – опорочить ценности соперника и насадить свои, как наиболее правильные и прогрессивные.  Лишившись же своего ценностного фундамента, государственное здание противоположной стороны рухнет само. Вот потому Европа всегда пыталась продемонстрировать контраст своей «культуры, просвещённости, гуманизма» с российской «отсталостью, старомодностью, провинциальностью». Эта политика рассчитана не только на нашего обывателя, но и на своего собственного.  Так, голливудская красотка ШарлизТерон, посетив Москву, заявила журналистам, что специально приехала, чтобы посмотреть, как по Москве свободно разгуливают медведи.  Помнится, в своё время, отдельные представители московской молодёжи страдали подобной иллюзией, относительно сибирского города Омска. Но времена меняются, прогресс налицо! Теперь некоторые готовы мчаться, сломя голову, вслед за ШарлизТерон, на поиск медведей уже в Москве. Конечно, по сравнению с заграницей-то, Москва – дикий край!

       Однако позвольте, чем вам Москва не угодила, вам, которым уже и так, кажется, нечего больше хотеть?  А тем, что за границей лучше. Взять, к примеру, США, и квартира, и машина у каждого, и каждый легко может стать миллионером. Законы все неукоснительно соблюдают. А почему? Да потому, что главная их ценность – человек, его права, свободы, законные интересы, не то, что у нас. А то, что телефоны прослушиваются, интернет-переписка просматривается, что происходит вмешательство, даже военное, в дела других суверенных государств, так в этом нет ничего страшного, ведь всё ради демократии, которая превыше всего. Такие вот они хорошие и правильные ребята, а мы отсталые и дикие. Кто нас таких заграницу возьмёт, а так хочется настоящей жизни.

       Часто ли услышишь подобные разговоры в провинции? К счастью, нет. А в Москве? Сплошь и рядом. Это даже считается проявлением хорошего тона. И вот уже в провинциальном сознании иных москвичей, Москва, по-сравнению с заграницей, становится глубокой провинцией.

        Кто-то скажет, что это хорошо, даже здорово, вот оно, проявление подлинной свободы. Люди получили возможность больше видеть, выбирать, что для них лучше, а что хуже. Это позволяет им выйти за рамки принадлежности к конкретному государству, стать гражданами мира. Ура!

        А как же, Россия, Родина? Значит, она не нужна? Выживай, как знаешь, а пропадёшь, плакать не станем. Заграница милее. Так, что ли, получается? Дожились, нечего сказать. Перед предками не стыдно? А перед потомками? Вот она – новая смута.

        Что прежняя смута принесла Москве, мы можем успеть прочесть в учебниках истории, пока их ещё не переписали под диктовку заграничных «мудрецов». Иноземцы вошли в Москву. А кто её освобождал? Ополчение из провинции, возглавляемое Мининым и Пожарским. Москва – ещё не вся Россия. И хочется надеяться, что и от нынешней смуты столицу вновь спасёт провинция, сохраняющая в своих глубинах сокровища истинной русской духовности, культуры, патриотизма. Подвижничество и желание быть полезным Родине – вот что отличает людей из провинции, готовых преодолевать трудности во имя торжества и процветания России, чтобы, наконец, увидеть её сильной, самодостаточной, богатой, мудрой и счастливой, живущей своим, а не чужим умом, развивая и приумножая духовное наследие великих предков. И всё это – наше, исконно русское должно воплотиться в столице. Воплотиться ни стилизованно, ни лубочно, а жизненно.

 

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нём отозвалось.

 

      Из истории известно, что несколько раз Москва разрушалась врагами и возрождалась снова. Почти до основания сгорела при нашествии Наполеона, но была отстроена. Гитлер, рвавшийся к Москве, планировал затопить её, превратив в громадное озеро. Не суждено было сбыться этим планам. И вновь Москва на пепелище, пепелище духовном. Надеюсь, это временно. Верю, что усилиями России, провинции, всегда приходящей на помощь в трудные времена, Москва опять будет отстроена, отстроена духовно. 

Борис ЖЕРЕБЧУК

(США)

 

ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА: МИФ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

 

 

Где созданы наилучшие условия для творчества: в глухой провинции у моря? в столице? за рубежом? как говорится, нужное - зачеркнуть, ненужное - подчеркнуть... далее по тексту. Не буду отвлекаться. Нынешний мир «не такой, что был вчера; его засосала опасная трясина...» В нем виртуалитет уже занял - законное или нет, но - место, и поздно радоваться и/или сокрушаться тому. В мир нежданно-непрошенно проникла, более того, опутала сетями (они так и называются интерНЕТ), взявшими нас в полон. В чем-чем, но в создании условий для творчества с ним не в состоянии соперничать ни одна библиотека в мире, ни тридцать пять тысяч курьеров, посланных в поисках нужной цитаты, книги, идеи. Если бы только для творчества. Для получения любой информации, для всего, что ни на есть на свете! В миг един вскроется плагиат, распространится открытие, станет всеобщим достоянием грязная сплетня...

Мир ли сократился, границы ли исчезли? Информационный взрыв, сродни Большому! Впрочем, для нас он и есть Большой. Интернет - будущий могильщик прессы (справочные издания и энциклопедии он уже похоронил, тем более ежегодники), в перспективе - периодики, далее - книг... Примерно тому, как фотография погубила живопись, кинематограф - театр, телевидение (мы же с вами телевизованные люди!) - кинематограф, телефон - эпистолярию, а виртуалитет - общение. «Еще нет!» - протестуете вы. Согласен. Протест принят. Но - интернет существует и с этим приходится считаться, опасаться, словом, пользоваться.

Как распорядиться этою силой? Кто - кого? Уже настоящий текст говорит о соблазняющей силе отвлечения от поставленной задачи, когда самый автор останавливается, потрясенный открывшимся ему безбрежным океаном информации, и, вдосталь поблуждав по волнам «без руля и ветрил», огромным усилием воли заставляет себя вернуться на прежний путь, и поминутно оглядывается, рискуя превратиться в соляной столб! Но то - автор. Творческому человеку наилучшие условия создаются там, где он и пребывает и, само собою, интернет в этом деле ему не помеха! «Он берет свое добро там, где его находит»! В этом смысле возможности интернета нивелируют «разницу в курсе» мест пребывания, что столичных, что не столь отдаленных. Автора ныне особенно не запугать ни медвежьим углом, ни саванной, ни неосвещенной стороной Луны.

Данное утверждение, впрочем, относится только до самого акта творчества. Что же до творческого субъекта, то приходится отталкиваться от личности самого творца и его предпочтений. Иными словами, экстравертен он или интровертен, насколько нуждается в тусовочных мероприятиях и публике, тяготит его одиночество или стремит к себе. Правда, и здесь интернет может дать возможность общения... виртуального общения... сиречь, суррогата общения, но, тем не менее, как бы общения. Назову, сайты «проза.ру», «поэзия.ру», «графоманам.НЕТ!», где можно и опубликоваться, и пообщаться, и стать лауреатом конкурса, и все такое прочее... Интернет, стало быть, всего лишь (лишь!?) орудие - письма и познания, развлечения, даже - общения, но движет им и познает благодаря ему все тот же человек. Назову его для разнообразия творческим. И буду исходить из приведенного постулата.

Итак. Homo faberилиpopuluscreatrix. Вынужден или предпочитает творить в своем регионе - столица, провинция, заграница. Сходство в различиях.  Разделены или едины? Оставлю в стороне провинцию, коль скоро немного представления о ней имею, взявшись более за соотношение столицы метрополии (России) и языковой ее колонии - США. Тоже от провинции недалеко уходила. И - thatisthequestion: в какую сторону?

Никогда прежде особенно не вдумывался в разделенность или единичность литературного процесса, являясь, в сущности, рядовым читателем, без претензий-притязаний на теоретическое его осмысление. И все было просто и ясно: русская литература творится там, эмигрантская - здесь, первая описывает тамошнюю жизнь, вторая, соответственно, тутошнюю, и незачем стулья ломать. Нечто, типа «там и здесь» и «о них и о нас». Но в то же время - все это литература. Отвлекусь от обыденных представлений и сформулирую так: «эмигрантская - это когда эмигранты пишут об эмигрантах и для эмигрантов». Нет, очень уж похоже на «искусство ради искусства», творимое в «башне из слоновой кости». Белинскому с Чернышевским явно бы не понравилось. Да и новоявленным глобалистам эмигрантского пошиба тоже. Выходит ведь: автономизация эмигрантов и добровольное гетто. Нет участия в едином с Россией литературном процессе, лишь мираж пресловутого американского плавильного котла, на поверку - варка в собственном соку. Здесь - языковая колония, там, в России - метрополия! Смирись, гордый человек!

Но тогда окажется, что и копья ломать в общем-то почти незачем. «Почти» не значит - незачем вообще; можно взять предметом дискуссии местные вопросы: издательскую политику, книготорговлю, библиотечную каталогизацию, читательский спрос, организацию литературных утреников и вечеров, поэтических клубов, литературных гостиных, на худой конец - магазинных встречах с авторами... да что угодно, но только не  самоё литературу как специфический вид художественного творчества, игру интеллектуальных сил, освященных живым чувством, способ самовыражения личности.

Обращаясь по аналогии с литературой к родственному понятию культуры, получим забавное разделение культуры на общечеловеческую, национальную и - (внимание!) - эмигрантскую (?) - молчите? то-то!! Этого уже достаточно, чтобы не принимать термина «эмигрантская литература» всерьез. Для тех же, кому приведенные доводы кажутся недостаточными, помолясь, продолжу. Эмигрантская литература? полноте, господа! Что сказать, коли сама она жмется в тени, если навстречу движется литература мировая! Как это у классиков сатирического жанра? «Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключений остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь». Или - гоголевская птица-тройка, пред которою не зазорно и посторониться! ну хотя бы из чувства самосохранения. Не так уж часто к именам Шекспира и Сервантеса приторочивают эпитеты «аглицкий» и/или «гишпанский», соответственно. Незачем! Разве что, добававят перед ними дежурное «гениальный». Конечно, не из игнорирования национального своеобразия. И - вполне объяснимо: потягайся какой «национальный» автор (пока  эмигрантский околачивается в сторонке) с гениями по гамбургскому -

 

потом поди,

ищи человечка,

                           поди,

                                       вспоминай его фамилию!..

 

Да и самый гамбургский счет находится не на балансе одноименного банка Единой Европы, тем более не в государстве Германии, но - в конвенционально организованном виртуалитете писательского сообщества! Поле или пространство искусства неделимо по национальной, тем паче - территориальной прописке, хотя оно и неоднородно, ибо и самые авторы разнятся по дарованию своему и его реализации, известности (добавлю скрипя сердцем), что уже несет отпечаток информированности, суетности, «просто случая и просто произвола»... Да, когда речь заходит об источниках финансирования, то без денег, как известно, не обойтись и они справно выполняют, свою роль, порою - грязную, по определению. Но к собственно литературе, как процессу творчества, это имеет куда меньшее отношение, чем к вещам (произведениям), в которых опредмечиваются сущностные силы человека, художника, творца. А с такой высоты смотреть сквозь на эмигрантскую возню лучше сквозь пальцы: «опись, протокол, сдал, принял», предваряющие их забеги и разборки, пересчет рейтингов, раздачу призовых мест... Все как-то не к лицу и не по эполетам. Литературе, имею я в виду! Разберемся.

Условно сталкивая промеж собою бумажную часть эмигрантской литературы и идеальный массив литературных текстов, замечу, что  последним материальная фиксация через нотацию необходима не более, чем шахматная доска и комплект фигур квалифицированному игроку. Он и в уме произведет пересчет вариантов, выберет оптимальный, сделает ход. Одноглазый васюкинский любитель, равно блондин-брюнет в третьем ряду - дело другое и им туповатое оружие нужно не меньше, чем дубина питекантропу. Вот эти игрочишки из третьего ряда и разряда достойно репрезентируют собою эмигрантских писателей, и никакие лекции и статьи не изменят соотношения сил, пока они не станут «просто» литераторами, не претендуя на титул «эмигрантских», «быть притчей на устах у всех». Небо и подземелье! Так недолго возвыситься и до пресловутых званий «чемпион» улицы, «рекордсмен» квартала или «президент» литературного кружка, разыгрывая мировое первенство промеж своих. А что же просто литература? Единая и неделимая? Пролетает мимо...

Зато цеховые страсти не дремлют. Их объединяет опасение перед шпигулинским призраком «человека с улицы» - срывающего «благотворительный бал в пользу гувернанток и литературную кадриль»: а что, если он, о ужас - графоман (себя-то почитают они за профессионалов)! Или - того пуще, окажется  конкуретоспособен? Держать и не пущать! Хотя даже знаменитому шукшинскому правдоискателю Н.Н.Князеву было бы ясно, что именно ему принадлежит и помещение, где они выступают, и воздух, которым они дышат!

Бывает иные горе-руководители устраивают творческие вечера под надуманными предлогами. Спасибо, конечно, за поэзию, вернее, ее организацию, без которой почти не обойтись! Но разве поэзия нуждается в подобных предлогах вообще? а самые поэты? Они чем провинились перед организаторами, что комплектуют по  «профессиональному признаку»? Кавычу потому как это деется едва ли не в святой простоте, что сродни известно чему! Вот и являются неизбалованной публике новоявленные клоны обитателей острова доктора Моро:  «поэты-библиотекари», -медработники», -педагоги», -компьютерщики»(!) - Кто больше? Going, Going, Gone! «Если что решили - выпьют обязательно!» Помилуйте! стихи (и необязательно хорошие) пишут поэты (необязательно хорошие). Надо ли принижать звание поэта, хотя бы и невысокого пошиба, присобачивая к ним профессию, в которой они, возможно, звезд тоже не хватают? а хоть бы и хватали, что это меняет? Есть такой писатель - Куприн. Который «Поединок» написал. «А это у нас такая закуска. Под стук телеги. Ну, теперь подо что выпьем? Хочешь, под свет луны?» Непонятно? Тогда не буду объяснять!   

Они назойливо демонстрируют причастность, нет, не надо преувеличений, пусть будет  приверженность, к Бродскому и Довлатову, едва ли не включая их в свой круг. Их не смущает, что ни Бродский, ни Довлатов, будучи эмигрантами поневоле, вовсе не суживали свое творчество эмигрантской тематикой, и уж, во всяком случае, не создавали исключительно для эмигрантов!

Организаторов эмигрантской литературы отличает благожелательно-снисходительное отношение к так называемым бардам. Барды! Слово-то какое! Впрочем, доморощенные. Диск-джигиты наоборот! Хорошо не менестрели! Говоря об одном из них, не написавшем, впрочем, ни единой собственной строки, замечу:

 

Он с голоса чужого
поет, чем Бог послал;
придется слушать снова,
пока оригинал
ему не вручит ноту
по гамбургскому счету!

 

Нисколько не касаюсь, собственно, правомерности существования этого направления. И не надо всуе об Окуджаве, Высоцком, Галиче и иже, каждый из которых перевесит всю их горланящую братию, не в обиду Гамбургу буде сказано. А понадобится - так и направление закроют! Все имеет право на существование, что проходит апробацию практикой. А их вклад? Не угодно ли:

 

Привяжут музыку к словам,

Так что им тесно станет там.

Просторней мысли? - льщусь надеждой:

Хотя бы смысл остался прежний!

 

Им эта крупная разменная монета (1 бард - встречали вы?) нужна более для пропаганды собственных текстов, что, кажись,  способно удвоить их значимость, равно разжижить однообразие собственных поэтических сборищ и вовлечь досужую публику (популярность - слабое их место) в действо. А чем ее можно еще подманить? Да внешними эффектами. Попсовики, те кордебалет выпускают, адским дымом-пламенем глаза застят... масштабы! Выше только Евтушенко 60-х. Ну, этот Гималай «в такой ограде Божьей, что сколько враг ни посягай, руками не достать»! и - заслуженно!

А что наши? Есть и у них какие достоинства помимо? Безусловно! Двух мнений быть не может - их много больше! В семье не без этого, как говорится. Не буду голословно утверждать  никчемность их творений. И в морской воде можно сыскать золото, там растворено его немеряно. Тут - самое время упомянуть, что они никак не почивают на лаврах. Энтузиасты. Пишут. Издаются. Выступают. Интернет заполонили. Все бескорыстно. Напротив, финансовые тяготы несут на себе. Пропагандируют литературные ценности, пусть почти исключительно в собственном лице. Предвижу их риторически-возмущенный глас: «Если бы не мы!?..» Впрочем, это они в пароксизме реакции на несправедливость. Формулу: «Побеждает организационно сильнейший» - никто не отменял. Конечно, слегка подумав, они предпочли бы более декларативное: «Если не мы, то кто!?» Так куда лучше, да и звучит победнее (в смысле - повиктористее)! И вообще - свято место может и пустым оказаться, так ли много на него  других охотников? Место и время! Честь и хвала!

Проблема в другом - в неадекватном представлении их о себе и своей компании. Вот в комплиментах - не лимитируются. «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете». Беру почти наугад: «Сколько глубины, фантазии, изобретательности, образности и даже иронии!» Вызвало в памяти хрестоматийное: «Потрясающе! - затрещал Коровьев, - все очарованы, влюблены, раздавлены, сколько такта, сколько умения, обаяния и шарма»! А выступления? никаких обсуждений, тем паче - критики. Отбубнят поочередно свои тексты и даже необязательно плохие. Люди же. Но, как правило, не долюбливающее исключения, - самоирония исчезает вмиг, как только «стребует поэта к священной жертве Аполлон...» Не надо «хи-хи!» Кроме комплиментарных пародий друг на друга, причем, заранее промеж согласованных. В суммарном духе незабвенного Беликова и кукушки с петухом!

  Мне уж эта неутомимость в организации бубенчиков личной славы и нескончаемом перечне своих званий и достижений! Откуда что берется?! И в упоении по поводу собственных успехов ими сказано столь много комплиментарного, что избавляет меня от нудной необходимости тягаться с ними в этом искусстве. Этот перекос в пиаровщине столь перекрывает мой скромный, необъективный критический взгляд, что в общем балансе позитив в любом случае перевесит! куда ложке дегтя меряться с бочками сороковыми елея? Да здравствует Ее Величество Эмигрантская Литература! Виват!

Зинаида МИРКИНА

 

Что же такое свобода?

 

Эссе

 

Библия говорит, что весь род человеческий начался от одной пары – Адама и Евы. Одни из нас относятся к этому, как к детской сказке, другие понимают буквально – и про Еву, и про запрет, и про змия. Думаю, что эта поэтическая метафора имеет глубокий скрытый смысл. Было в Истоке жизни (то есть в раю) два дерева – Древо жизни и Древо знания о жизни. Вкуси плод первого и войдёшь в жизнь, причастишься Ей, ничего не узнавая о Ней извне. Жизнь внутри тебя, и ты внутри жизни. Всё знание – внутреннее, сердечное. Мы узнаём о смысле жизни, только вмещая Его. Он (этот смысл, сама жизнь) и мы – одно.

А можно изучать Его, не соединяясь с ним, а наблюдая извне, и пытаясь ОВЛАДЕТЬ Им.

Когда ребёнку дарят игрушку, у него есть выбор: либо беречь, любить её и входить с ней вместе в незнакомый, таинственный мир – Тайну, от ума сокрытую, но разрастающуюся, расцветающую в сердце и растящую сердце; либо сломать игрушку, чтобы увидеть, как она устроена, ни на какую тайну не согласиться, а требовать всё новых и новых игрушек, чтобы было что разбирать и сладострастно узнавать, что же там внутри. Тогда, может быть, можно прожить длинную жизнь, всё время убегая от скуки, но одновременно и от самой жизни, от её Тайны. Тайна эта будет навсегда сокрыта от ограниченного нашего ума, ибо – она безгранична. Познать Тайну извне нельзя. Тайне можно только причаститься.

Такие две возможности нам даны. Не только были даны когда-то, но даются всё время, каждый миг: сломать и пытаться узнать, что внутри, или беречь и причащаться…                                                                                                       

Библейское предание говорит о том, что Бог запретил срывать плод с Древа познания под страхом… потери контакта с Ним – с неведомым уму Источником жизни.

Наш замечательный современник митрополит Антоний Сурожский сказал: «Грех есть потеря контакта с собственной глубиной». А в глубине, внутри – то самое, что по библейской терминологии зовётся Царствием Божиим. Там, в глубине, та гармония с миром, которая никак не может воплотиться в человеческой истории.

История эта по Библии началась с Адама и Евы, с изгнания из Рая, то есть из Источника Жизни, с потери контакта с этим Источником, со своей собственной Глубиной. Люди просто вышли из Глубины на поверхность, и всё, что получали даром, пришлось зарабатывать в поте лица. Просто потому, что нарушили связь с Источником жизненной силы. Ева стала в муках рожать детей, и вот родила двух сыновей Авеля и Каина. И произошло первое убийство, братоубийство…

Что-то у Авеля получилось лучше, чем у Каина, и Каин решил, что это несправедливо. Ну, точно так, как пушкинский Сальери по отношению к Моцарту. «Все говорят: нет правды на земле, но правды нет и выше». Есть у Волошина великая поэма «Путями Каина». Мир, как говорит поэт, пошёл по пути Каина.

Да, Каин жив до наших дней. Но жив и Авель. В мире есть Гитлер и Сталин. В мире есть Бах и Моцарт, Пушкин и Достоевский, Тагор и Рильке. В мире есть и Иисус, которого вновь и вновь убивают бесчисленные каины, а Он вновь и вновь воскресает с кровавой раной в груди, и просит нас вложить персты в эту рану…

Итак, мир пошёл путями Каина, и убийствам нет числа, и кровавому потопу – окончания. Но в мире живы и авели, которые хотят поставить преграду кровавому потопу. Они идут на всё новые и новые жертвы, чтобы остановить зло. Их число ведь тоже не кончается. Они жаждут очистить воздух, которым мы дышим, дать возможность Духу веять всюду, входить в нас, несмотря на все газовые атаки, заполняющие воздушное пространство и грозящие сделать его безвоздушным.

 

Жил на свете рыцарь бедный,

Молчаливый и простой,

С виду сумрачный и бледный,

Духом смелый и прямой.

 

Да, появляются Дон Кихоты, которые со злом мириться не могут. Они выходят на бой с ним.

В начале ХХ века зло разрастается до совсем гигантских размеров. Первая мировая война. Все воюют со всеми. Друзья, только что писавшие друг другу письма, полные любви, стреляют друг в друга. Одна нация воюет с другой, уверенная, что делает святое дело. Святым делом ощущается защита своих.

И вот набирает силу другой голос. Он начинал звучать уже давно, ещё до страшной войны. Он появляется и растёт в XIX веке: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». Умами и сердцами завладевает идея СПРАВЕДЛИВОСТИ. И своими теперь оказываются совсем не люди своей нации. Свои – это все угнетённые, все несправедливо обиженные. Интернационал. «Свобода, равенство, братство». И как ринулись все «униженные и оскорбленные» поднимать это знамя!..

 

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем…

 

Церковь давно перестала защищать детей Божьих. Слова апостола Павла: «Несть во Христе ни эллина, ни иудея», – напрочь забыты. Крестовые походы, костры инквизиции, агрессивность самой церкви спровоцировала и агрессивность её паствы. Во всяком случае, она никак не препятствовала еврейским погромам, которые бушевали в России, на Украине. У нас дело Бейлиса, во Франции – Дрейфуса.

 

А Мадонна шла по Иудее,

В платьице, застиранном до сини,

Шла Она с котомкой за плечами,

С каждым шагом становясь красивей

С каждым вздохом делаясь печальней...

 

…Шла она и думала о Сыне

И о смертных горестях сыновних. 

(А. Галич)

                                                                

Итак, всей страшной несправедливости надо противостоять, – решили Дон Кихоты ХХ века, и запели:

 

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

 

Однако род людской не воспрял, хотя верили в это не только Ленин и его сподвижники. В начале 20-х годов с великой надеждой смотрели в сторону Советского Союза величайшие умы и сердца не только Европы, но и Азии. Тагор писал восторженные письма о России. Ромен Роллан смотрел на русский эксперимент с великой надеждой на то, что из мирового кризиса находится выход. (Вот только процессы 36-37-го годов заставили его задуматься и написать что-то вроде протеста, за что его имя и перестало значиться в списках друзей Советского Союза). А как рвалась назад, в Россию, первая русская эмиграция! Даже М. Цветаева, написавшая мудрейшего «Крысолова», однажды промолвила:

 

Россия, моя Россия,

Зачем так ярко горишь?!

 

А муж её, сражавшийся в белой армии, говорил ей, что хорошо понял: «Восхвалять «Лебединый стан» было не за что. Мы были чужды народу. Народ был против нас». Это чувство их неправоты, их ошибки всё усиливалось. Там, на Западе, куда они были изгнаны, дышать было нечем. И С. Я. Эфрон и дочь его, и сын поверили в правоту Советского Союза. Всем сердцем рванулись туда и приехали.

Сергея Яковлевича ждал арест и расстрел. Ариадну Сергеевну арест и длительная ссылка. Марина Ивановна избрала крюк в Елабуге. И нечто подобное ждало всех возвращавшихся на любимую Родину.

Всё это хорошо известно. Слишком хорошо. И вывод известен: «Мы думали, что здесь рай, а здесь ад. Не бежать надо было сюда, а бежать отсюда». Но попробуй бежать из СССР! Железный занавес.

Великий порыв к свободе привёл к тотальной несвободе. А там, на Западе вроде бы осталась свобода. И вот всё постепенно переосмысливается, поворачивается на сто восемьдесят градусов. Прошлое, из которого рванулись в революцию, теперь видится раем. А все Дон Кихоты – мерзавцами. И хуже всех те самые жиды, которые якобы и делали революцию. И – давай подсчитывать – сколько евреев среди главарей революции… В старую Российскую Империю! «Николай второй – святой мученик». То, что мученик – это правда, но святой?.. Тот, кого только что называли Николаем кровавым?..

Ясно одно: рванулись было к свободе, а обрели рабство, в сто раз хуже, чем прежде. И тогда прежнее рабство показалось свободой. А Запад, никуда не рвавшийся, богатый, сытый, соблюдающий права человека, стал мыслиться, как блаженный остров истинной свободы. Борьба «За лучший мир, за святую свободу» привела к краху свободы. А ведь враг был побеждён. Красная армия победила и белую, и войска Антанты. Что же произошло? Знамя свободы гордо развевалось над шестой частью земного шара, как потом оно развевалось в Берлине над Рейхстагом. А победители оказались побеждёнными. Кем? Самими собой. Своими представлениями о свободе.

                   

Вот и настало время подумать: что же такое Свобода?

Очень давно были произнесены слова: «Познайте Истину, и Истина сделает вас свободными». На вопрос Пилата: «Что есть Истина?». Христос ответил молчанием. Но ведь Он уже сказал: «Я есмь Истина». Значит, только познав Его, познав Бога, можно стать свободными. Но зададим себе сначала странный вопрос: «А что такое Бог? Что и кто это?».

В советское время нам говорили, что Бога нет. В постсоветское объявили, что Он есть. Но, мне кажется, что и тогда, и сейчас мы, если и были от кого-то (или чего-то) свободными, то это – от Бога. И, может быть, такая свобода и есть худший вид рабства. Хотя есть термин «раб Божий». Я знаю людей, которые только потому и отвергали религию, что не хотели называться рабами. Но, может быть, мы слишком буквально понимаем слова, не вдумываясь в их глубинный смысл?

 

Я – Божий раб. И нет раба покорней.

А вы свободны, и гордитесь вы

Свободой веток от ствола и корня,

Свободой плеч от тяжкой головы.

 

Есть свобода частей и свобода Целого. У Достоевского в «Сне смешного человека» есть такие слова: «У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное соединение с Целым Вселенной; у них не было веры, зато было твёрдое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда и наступит для них, и для живущих, и для умерших, ещё большее расширение, соприкосновение с Целым Вселенной».

Без этого единения с целым Вселенной нет настоящей жизни. Всю историю человеческую люди боролись за свободу и освобождали какие-то части того, что носит имя Человек. Человеком, Сыном Человеческим назвал себя Тот, кто был одновременно и Сыном Божьим. Но и всех людей он называл детьми Божьими. И дал нам молитву, начинающуюся словами: «Отче наш, живущий на небесах». Наш. Не мой, а наш. У нас всех один Родитель, один Источник жизни. И только причащаясь ему, мы можем быть ЦЕЛЫМИ. ИСЦЕЛИТЬСЯ.

Во имя Свободы отпавшая от Бога церковь жгла еретиков. Во имя Свободы рыцари идеи справедливости уничтожали классовых врагов. Во имя Свободы подымаются национальные знамёна, и научный коммунизм во всех республиках бывшего СССР сменяется научным или околонаучным национализмом. А теперь во имя Свободы бывшие советские люди рвутся в Европу, свободную Европу…

Я уже говорила, что сравнительно с нами она и вправду свободна. Жить там уютнее, теплее. Однако свободна от Бога она так же, как и мы. А может быть, даже больше, чем мы. И мало кому есть дело до того, что мир на грани не только физического, но и духовного уничтожения. Мало кому есть дело до того Неба, которое увидел князь Андрей, когда лежал раненный под Аустерлицем. Мало кого пересекают великие вопросы о том самом Целом Вселенной, вне которого мы – лишь разорванные куски, фрагменты. Вне этого целого мы мертвы.

Вот что писал русский философ Фёдор Степун: «Идея свободы (идея в платоновском, метафизическом смысле слова) в отрыве от Истины не познаваема. Свобода в смысле идеи, то есть в смысле высшей духовной реальности, есть путь истинный в мир и путь мира к истине. И познайте Истину, и Истина сделает вас свободными». Этой свободы демократия (европейское, западное З.М.) не защищает и не отрицает. Она с нею просто не соприкасается». «То, что она защищает, есть не свобода-истина, а свобода борьбы всех истин друг против друга, точнее, не истин (Истина едина, в ней прекращается всякая борьба), а всех правд и правильностей, неправд и ложностей».

Эта длинная цитата мне очень дорога. Продолжается и культивируется всё та же свобода частей. А ведь имя этому множеству «свобод» – Легион. (Мы знаем, чьё это имя). Истина не дробится на множество кусков, Истина едина.  

Когда утрачено это глубинное, внутреннее единство, – то самое, что увидел над собою раненный князь Андрей, и что перечеркнуло всё, что он знал раньше, и что наполнило его новым, потрясающим смыслом; когда утрачено это, жизнь мелеет, высыхает и люди ищут сильных ощущений, и только. Тогда возникают фильмы, вроде «Автокатастрофы» Кроненберга.

В фильме этом потерявшие вкус к жизни герои упорно стремятся пережить автокатастрофу. Так на краю гибели они хотят почувствовать себя живыми. И после пережитого стресса бросаются в объятия друг друга. Секс во всех видах – вот смысл жизни. И ведь нет им числа – подобным фильмам и подобным проблемам.

Как-то я услышала по «Эху Москвы» слова одного из редакторов наших либеральных газет, что всё будет только тогда хорошо, когда умрут люди, помнящие советские ценности и добрые советские фильмы. Может быть, потому всё ещё так плохо, что я до сих пор жива и с большой благодарностью помню фильмы, которые открывали нам небо, и в условиях тупой, глупой цензуры умели прорваться сквозь неё (потому что была жажда прорваться), и создавали фильмы, где глубоко и полно дышалось; фильмы, в которых не только не терялся вкус к жизни, а даже не понималось, как такая потеря возможна. Нет, там не упоминалось слово «Бог», но не было там и свободы от Бога. Там не раздевались донага, но открывали душу, которая одна только и может предстать перед небом обнажённой и наполняться небом.

Да, советские Дон Кихоты сильно ошиблись. Вместо свободы, равенства, братства их ждали сталинские лагеря, пытки, расстрелы. А народ, ради которого они шли на жертвы, был обречён на голод, на рабство, на зомбирование. Я слышала слова: «Мне стыдно за свой народ». А мне бесконечно, до нестерпимой боли жалко этот народ, растерявшийся, обманутый и в советское, и в постсоветское время. Народ, который шёл на страшные жертвы «во Имя». И это «во Имя» было отнято. Да, Имя было ложным, но без чего-то большего, чем мы сами, народ этот, мой народ, который так часто называют быдлом, – без великого «во Имя» жить этот народ не может.  

Я говорю сейчас обо всех народах бывшего СССР. Единство было. И то, что называют советским народом, было реальностью. Обмануты и побеждены были все. Все вместо свободы получили тирана с его подручными. И всё-таки единство было. Была глубокая перекличка национальных культур, очень плодотворная и очень нужная. Тиранию надо было отвергать, вовсе не разрушая единства и бережно сохраняя многое из того, что было плодами этого единства. Весь этот многомиллионный народ обманули советские вожди и советские лозунги. Но жажда Истины в людях наших органична и не менее сильна, чем жажда хлеба.

Мы вернулись к Истине, которая есть Бог. Так что же это такое? Звучит тот же вопрос, что и 2000 лет назад: «Что есть Истина? И если Она есть Бог, то что же такое Бог?».

В буддизме Бога, или достигшего богоподобия, просветлённого человека называли Татхагатой: то есть ТАКИМ, такостным, Тем самым… Имён боялись, но знали, что Он – Тот, который не кажется, а действительно ЕСТЬ. Настоящий – Тот, кто знает, что он всегда живой.  

Но ведь и у нас в Библии Бога называют Яхве или Иегова, что означает в переводе СУЩИЙ, Суть мира. Она никак не именуется, но Она ЕСТЬ.

А мы уверены, что у мира есть Суть? Мы дошли до самой сути? Или мы ищем чего угодно, только не Её?

Что Она такое? Что такое Бог?

                                                          

Бог есть Любовь. И Бог мой ЕСТЬ.

Но это внутренняя весть,

Которую вовеки мне

Не подтвердит никто извне.

Как тихо… Небо и гора.

Мир – только отблеск от костра,

Что разгорается внутри.

Гори, душа моя, гори…

 

Без этого Горения человечество жить не может. Без этого Горения нет ни смысла, ни тепла, ни, может быть, самого воздуха. Человек задыхается в безвоздушном пространстве и бросается в любой огонь – лишь бы душа горела. В любой, но не в тот единственный, чистый, огонь без дыма – белый огонь, который и есть любовь к Богу. Любовь к Любви, созидающей жизнь.

Вот это даётся труднее всего на протяжении всей человеческой истории. Первое горение, даже если оно вначале было чистым, вскоре задымляется, делается из белого огня мутным, а потом и просто чёрным. И вот тогда спасением кажется отсутствие всякого горения. В ситуации, когда есть выбор между чёрным удушливым дымом и отсутствием всякого горения, люди бросаются туда, где дыма нет. Дышать всё-таки можно. Но как? Нет дыма, нет, может быть, угрозы жизни, но и жизни нет. И… нужна автокатастрофа, чтобы что-то почувствовать.

Вспоминая второй раз этот фильм, я вовсе не хочу сказать, что все фильмы на Западе таковы, и что там нет тяготения к Истине. Я могу назвать несколько фильмов, совершенно замечательных, потрясших меня. Среди них и французский фильм «О богах и людях», и итальянский «Исцеляющая любовь», и не один американский, прежде всего «Форест Гамп», и фильм, который вообще чувствую едва ли не самым любимым из всего, что я когда-либо видела – это «Зелёная миля». Фильм евангельской глубины. Но ведь в фильме этом, как и в ранее перечисленных – великая тоска по тому чистому Горению, по Божеской Любви – той настоящей Любви, которая является солнцем духовным. Без Неё нет жизни так же, как и без физического солнца.

«Зелёная миля» есть диалог святого заключённого с человеком, изо всех сил пытающимся избавить его от незаслуженной казни. (Тут напрашивается параллель с апостолом Петром, пытавшимся спасти Христа от распятия). Но на убеждения Пола заключённый отвечает: «Не надо, босс. Я устал, босс. Все страдания мира – во мне. И вся эта злоба, злоба…» (Направленная против него). Этот чистейший человек казнён. И к нам направлен всё тот же вопрос: «Знаете ли вы, что есть Истина?».

А ведь без Неё уже нельзя жить. Мир на краю гибели. Спасение в отсутствии горения уже найти нельзя. Мусульманский терроризм, бешенство безумных фанатиков было ответом на сытое самодовольство тех, чьи души перестали гореть, тех, кто захотел упразднить всякое горение. Ответ страшный, грозящий погубить мир. Но ведь надо противостоять не только ответу, но и тому, что явилось его причиной. Нет, не толерантность. В ней тот же тупик. Горению с чёрным дымом нужно противопоставить только чистое Горение. Белый огонь. Нам надо понять, что задача у нас одна: всеми силами не давать миру угаснуть и всеми силами очищать огонь. Он должен быть чистым пламенем, свободным от всякой примеси дыма, чёрной копоти.

Когда у Г. Померанца спросили, каким он видит век XXI, он ответил, на первый взгляд, парадоксом: «Это должен быть век Святого Духа».

Я уже не раз цитировала это. И каждый раз объясняла, что Григорий Соломонович был человеком очень трезвой мысли, очень далёким от прекраснодушия. Сказал он так потому, что ясно видел: все утопии, все надежды на построение рая на Земле с непреображёнными людьми, – выдохлись. Мы на краю гибели. И спасти нас может только то, что нас создало: свобода Бога в нас, а не свобода от Бога. В свободе Целого и состоит наше исцеление.

Поворот к этому – самая трудная работа на свете. Но пришло время понять, что только эта работа нужна нам. Ничего другого.

Марина ВОЛКОВА

 

Монументальная моментальная

фотография Уральской поэтической школы

 

Очерк

 

От автора. Эту статью можно читать двумя способами: тем, кто хочет готовых рецептов и формул, советую читать только выделенное, курсивом в тексте обозначены некоторые отличительные черты Уральской поэтической школы. Тем же, кому важно внимание к деталям, рекомендую прочесть всю статью и ещё много того, что написано об УПШ в книгах, интернете, снято на видео, зафиксировано на аудио.

 

Введение

Об Уральской поэтической школе (далее УПШ) писать надо или много, или никак. Много уже написано, потому начать знакомство с УПШ лучше с 608-страничного арт-объекта «Энциклопедия. Уральская поэтическая школа». Арт-объект – это такая книга, которая не только книга, но и объект искусства (привыкайте, в УПШ много неожиданных слов и ещё больше неожиданных смыслов). «Энциклопедия. УПШ» потянет вас к антологиям современной уральской поэзии, их пока три, и все три тоже больше, чем просто книги. Антологии заставят искать книги отдельных авторов. Сколько их сейчас, таких книг, уже и не сосчитать, но, судя по интенсивности издательской деятельности уральцев, дело идёт к тысяче. Книги поэтов поневоле выведут вас на статьи критиков, статьи критиков – на доклады и книги ученых… А ещё вы обязательно захотите познакомиться с настоящим уральским поэтом, хотя бы одним. Но одного уральского поэта не бывает, и вас тут же втянут в водоворот поэтов, событий, фестивалей, поездок, публикаций, споров, чтения своих и чужих стихов, короче, всего того, что в других, неуральских регионах называется «литературный процесс», а на Урале это обычная жизнь. Закончится это всё тем… Уральские поэты обязательно закончили бы эту фразу так: «…мы все умрем», и не потому, что они такие пессимисты, а потому, что уральские поэты не боятся говорить правду, и о смерти они тоже говорить не боятся. А если вы всё еще боитесь того и другого, то не бойтесь, ничем плохим знакомство с УПШ не закончится – просто вы навсегда полюбите уральскую поэзию и уральских поэтов, вот и всё.

Но вернёмся к первому предложению: «Об УПШ писать надо или много, или никак». Поскольку «много» писать для журнала не получится, а «никак» – нельзя (Андрей Козырев сказал «надо!», а редакторские приказы не обсуждаются), то остановимся на таком вот легкомысленном жанре: в вольном стиле опишем, как УПШ живёт и выглядит на текущий момент; сделаем «моментальную фотографию», без макияжа и позирования.  Временной единицей измерения выберем сентябрь 2017, предполагая, что описание литературного процесса протяженностью один месяц может дать представление об интенсивности, разнообразии и продуктивности жизни УПШ и на более длительных временных промежутках.

 

Знаменательные даты

Итак, УПШ, сентябрь 2017 года. Опа! А у УПШ-то, оказывается, юбилей! В 1992-м Виталий Кальпиди и Евгений Субботин начинают выпуск серии «КПП» (КПП – это «Классики пермской поэзии», в УПШ любят аббревиатуры, как вы уже догадались).      10 книг в течение года, тираж каждой – 1000 экземпляров, на каждой гриф – «Продаже не подлежит. Распространяется бесплатно». 10000 книг!!! Классики пермской поэзии!!! Бесплатно!!! В 1992 году!!! Присутствие восклицательных знаков могут понять только те, кто помнит те годы, годы продуктовых талонов и водочных бунтов.  Итак, в 2017-м УПШ исполнилось 25 лет. Четверть века! Или 35? Есть ведь еще одна знаковая для УПШ дата – 1982, это год премьеры первого российского видеоарта – слайд-поэмы «В тени Кадриорга», поставленная Павлом Печёнкиным по текстам Виталия Кальпиди и Вячеслава Дрожащих, некоторые исследователи именно с этого события начинают отсчёт жизни УПШ. Так 25 или 35? Какова же официальная дата рождения УПШ? Увы или к счастью, но ничего официального в УПШ никогда не было и нет.  Читатель «Менестреля» сам может выбрать возраст УПШ, главное понять, что каждое из этих явлений – издательская серия и видеоарт – неотъемлемые составляющие современной поэтической школы.

Вот и начнём монументальную моментальную фотографию двадцатипятилетней/тридцатипятилетней УПШ с явлений такого же порядка. 

 

Видеоарт и синтетические формы демонстрации поэзии в сентябре

В сентябре 2017 традицию синтеза поэзии с другими видами искусства, начатую действом «В тени Кадриорга» в 1982 году, продолжили некоторые формы фестиваля «Инверсия», прежде всего проект «Нешумы», в котором соединилось авторское чтение, музыка и танец (кураторы фестиваля «Инверсия» Наталия Санникова, Константин Рубинский, Александр Маниченко, Челябинск). На фестивале «Вода и вода» (организаторы Руслан Комадей, Кирилл Азерный и Александр Самойлов) поставлены эксперименты по поиску новых форм рождения, осмысления и демонстрации поэзии (фестиваль шёл два дня на карьере Изумрудный в Челябинске, поэтическое действо разворачивалось и на скалах, и в лодке, и на краю обрыва). Синтез поэзии и музыки продемонстрировал диск Елены Оболикшта «Смерть, с которой я дружил» (в этом проекте Оболикшта, поэт УПШ, выступила как композитор и исполнитель песен на стихи Виталия Кальпиди, оформление обложки и диска – Сергей Ивкин, тоже поэт УПШ).  Уральский видеоарт пополнился в сентябре видеоклипом «Всё не зелёное» (текст В. Кальпиди, музыка и исполнение Е. Оболикшта) и пулом промороликов фестиваля-автопробега «ГУЛ/2017/фестиваль поэтических интервенций». Сентябрь стал премьерным для проекта «Поэт на экране и в жизни» – нового формата предъявления поэта и поэзии. В Новосибирске, Челябинске и Екатеринбурге состоялись показы фильмов-интервью, героями которых стали уральские поэты Юрий Казарин и Сергей Ивкин. На очереди – ещё ряд премьер и организация показов фильмов о Елене Ионовой, Вадиме Балабане, Александре Самойлове. Готовятся фильмы об Ирине Аргутиной, Янисе Грантсе.

Кроме продолжения традиции поиска новых форм презентации поэтов и поэзии, заложенной спектаклем «В тени Кадриогра», проект «Поэт на экране и в жизни» служит ещё одному. Это задача и традиция УПШ – документирование процесса. На решение этой задачи в сентябре работали и очередные передачи радиопрограммы «К слову» (идёт на областном радио уже несколько лет, её делает Наталья Малышкина, я тоже участвую в подготовке ряда передач), информация на сайтах (классический сайт УПШ – http://marginaly.ru/html/Gul/Gul_index.html, можно найти сайт проекта «ГУЛ», на гугл-картах рассмотреть Карту УПШ, познакомиться с группой магазина «Поэзия» и календарём поэтических мероприятий Челябинска…) и в социальных сетях, видеозаписи авторских чтений, мероприятий. Понятно, что задача документирования в этих действиях неразрывна с задачей продвижения уральской поэзии и поэтов.

 

Книги в сентябре

Но пора переходить к главному: для УПШ «скелетом», стержнем являются книги. В сентябре 2017 представлены свету «Русские сосны» Виталия Кальпиди, «Книга рыб» Натальи Карпичевой, «Луи с грабаркой» Яниса Грантса, «Двенадцатая ночь, или Всё, что угодно» Аркадия Застырца. Вышла книга Юлии Подлубновой о современной уральской поэзии «Неузнаваемый воздух» (критическое и научное осмысление современной поэзии – обязательное условие существования любой поэтической школы, а УПШ всегда отличали тотальность и молниеносность такой рефлексии).

В сентябре же в русской литературе случилось беспрецедентное: шестой выпуск альманаха-навигатора «Паровозъ», издания Союза российских писателей, полностью посвящённого уральской поэзии. Инициатор уральского выпуска – Светлана Василенко, Первый секретарь Правления СРП. В издании на 368 страницах подборки 70 уральских поэтов. Предложение о выпуске специздания Светлана Василенко сделала на форуме «Волошинский сентябрь» после того, как побывала на мультимедийной лекции «Уральская поэтическая школа как феномен ускоренного развития региональных литератур» (лекцию читали Виталий Кальпиди и я).

Москва, конечно же, и раньше издавала провинциальных поэтов (и антологии делала – по регионам, по языкам, по «нестоличности», по гендерным и прочим признакам), но всегда это были сборники поэтов разных регионов, а это издание – только уральская поэзия. Но географический принцип (сводимый в нашем случае прежде всего к принципу литературному, т.е. к УПШ) – не единственная уникальность «Паровоза». Гораздо удивительнее, что одно литературное сообщество (а СРП – это не только организационно, но и в значительной степени и идеологически спаянная структура) издает тексты другого литературного сообщества, хоть и не сведённого в одну оргструктуру, но имеющего ярко выраженные общие черты и в текстах, и в жизнетворчестве. Значение «Паровоза» трудно переоценить и для популяризации УПШ: после презентаций на Волошинском фестивале и на Урале его «путь» лежит на Парижский книжный салон, где он тоже будет презентован, а потом – по всем библиотекам и региональным отделениям СРП. Если «Русские сосны» – прорыв за рамки современной поэзии, то «Паровозъ» – прорыв в продвижении УПШ за рамки региона.

Для тех, кто ещё не знаком с УПШ (честно говоря, мне трудно представить, что среди читающих россиян таковые существуют, но вдруг), стоит сделать пояснение: поэты УПШ – те, чьи тексты были опубликованы в трёх антологиях современной уральской поэзии, а биографии – в книге «Энциклопедия. Уральская поэтическая школа». Таковых поэтов – 130. Уральских поэтов, идеологически и стилистически могущих быть отнесёнными к УПШ как литературному, идеологическому и этическому сообществу, гораздо больше.

 

Мероприятия в сентябре

Событийный пул месяца крайне насыщен, только на Южном Урале, например, прошло пять фестивалей, во всех ключевыми фигурами были поэты УПШ. Три из пяти фестивалей подготовлены поэтами УПШ (Р. Комадей, Н. Санникова, К. Рубинский,  В. Кальпиди, Е. Касимов, Н. Карпичева, И. Гончаров и другие), причём два из трёх фестивалей состоялись без какого-либо стороннего финансирования. Если же начать перечислять поэтические мероприятия, которые за сентябрь прошли во всех городах Урала, то страниц «Менестреля» может и не хватить. Поэтому остановимся только на одном, самом масштабном фестивале сентября – четырёхдневном междугороднем фестивале-автопробеге «ГУЛ/2017/фестиваль поэтических интервенций» (помня о том, что фестивальное движение, система акций и мероприятий, организация деятельности клубов, студий, фондов – кровеносная система поэтической школы). Важно, что фестивали УПШ проводятся не для того, чтобы пофестивалить, а всегда имеют чётко артикулированные цели и задачи, измеряемые результаты. Некоторые цитаты с сайта сентябрьского фестиваля: «Главная причина и задача «ГУЛ/2017/фестиваль поэтических интервенций» связана с выходом «Паровоза». Выход альманаха сделал неизбежной презентацию издания, а масштабность и неординарность события заставила выбрать жанр фестиваля, первая задача которого: реальная и виртуальная демонстрация уральской поэзии на Урале и в России, демонстрация новых форм литературных связей и культурных проектов, объединяющих литературные сообщества. Причина вторая. Урал – лидер в организации документирования, авторефлексии и научной рефлексии современной поэзии. В. Кальпиди издавал антологии современной уральской поэзии с семигодичным шагом: 1996, 2003, 2011, в 2013 вышла Энциклопедия УПШ. В 49,5% критических статей и рецензий, посвященных поэтам УПШ, используется понятие УПШ и её характерных черт анализа творчества и книг конкретных авторов (данные за 23 месяца реализации проекта «ГУЛ» на основе исследования публикаций в литературных журналах). В 2014 году прошла первая в истории российского литературоведения научно-практическая конференция, посвящённая современной литературной школе – УПШ. Уральские (и не только уральские) учёные-филологи и критики живо реагируют на все новации литпроцесса на Урале, принимают активное участие в мероприятиях и проектах УПШ, привлекают к исследованиям студентов и молодых учёных. Уровень научного осмысления современной уральской поэзии достоин отдельной научной монографии по УПШ, издание которой планируется в 2018, а опыт взаимодействия «поэт-учёный» – самого широкого распространения в современной литературной жизни. Поэтому анонсирование начала работы над монографией УПШ как средства привлечения к этой работе передовых учёных – одна из главных задач фестиваля.

Помимо двух перечисленных специфических задач фестиваля, есть у него и задачи, уже ставшие традиционными для проектов УПШ:

– расширение реального поэтического кластера на Урале;

– демонстрация многообразия форм предъявления поэзии;

– выявление и продвижение молодых поэтов, и поэтов, новых для УПШ;

а также новая продвиженческая задача:

– обозначить смену парадигм УПШ: от задачи вписывания УПШ в современную литературу к задаче лидерства УПШ в современной поэзии».

Для стороннего читателя (не знакомого с УПШ подробно) стоит, наверное, дать несколько комментариев к этому перечню задач. Начнём с последней: «обозначить смену парадигм УПШ: от задачи вписывания УПШ в современную литературу к задаче лидерства УПШ в современной поэзии». Возможно, кому-то эта продвиженческая задача покажется нагловатой. Не возражаю: сделайте круче. После уральского «Паровоза» должен выйти «Паровозъ» сибирский, сопроводите его выход хотя бы на уровне презентаций нашего, уральского спецвыпуска: 50 мероприятий за четыре дня в трёх городах, более сотни поэтов, сотни и сотни читателей (планировалось 3 тысячи, но точную цифру смогу назвать только после обработки отчётов). Финансирования, напомню, не было. Почему же у нас получилось? Потому что (цитирую фрагмент лекции об УПШ, благодаря которой «Паровозъ» и состоялся) «одни из главных уже состоявшихся результатов проекта УПШ, – это поэтическое братство и образ поэта, зафиксированный в Кодексе провинциального поэта и демонстрируемый в реальности лучшими представителями УПШ. По сути, в УПШ создана профессиограмма поэта, переводящая его из маргиналов в лидеры культурного строительства». Успех фестиваля – и в развитой системе культуртрегерства. Впрочем, эта тема требует отдельной статьи, лучше обратиться к сайту фестиваля http://www.mv74.ru/gul2/, здесь приведены культурные истории поэтов и их культуртрегерские досье (и то, и другое – ноу-хау УПШ).

Требует пояснения, наверное, и слово «кластер». Ещё одна цитата, на этот раз из описания проекта «ГУЛ» (реализован в 2014-2015 годах как издательский и продвиженческий проект УПШ): «Задачи «ГУЛ»: создание реального поэтического кластера на Урале вообще и в Челябинской области в частности. Реальный поэтический кластер – это осознание обществом того, что а) поэзия существует вообще, и уральская – в частности; б) эту поэзию нужно/можно читать; в) поэтические книги нужно/можно покупать».

Наконец, ещё одно пояснение к перечню задач фестиваля – про монографию. Оптимальной единицей УПШ на сегодняшний момент мы считаем триаду «поэт+читатель+учёный».

Пересказывать фестивали бессмысленно, перескажу лучше часть своего доклада на мини-конференции по книге Ю. Подлубновой «Неузнаваемый воздух» (конференция была одним из 50 мероприятий авопробега-фестиваля). 

«Уральская поэтическая школа – макет русской поэзии, созданный на Урале. Схема создания УПШ может быть рассмотрена на примере интеллектуального «лего», в качестве его элементов возьмём роман «451° по Фаренгейту» Рэя Бредбери. В романе две линии: первая – разрушение культуры, вторая – попытка сохранения хотя бы части культурного наследия. Попробуем заменить вторую линию более фантастической: люди уходят в леса не для того, чтобы заучивать и пересказывать друг другу книги, а для того, чтобы создавать новые культурные единицы. Противостояние разрушения и творения сделало бы роман Бредбери ещё более фантастическим, но мы с вами пойдём ещё дальше: откинем линию разрушения как несущественную и полностью сосредоточимся на творении. Вот примерно так и была сделана УПШ. В период распада государства (СССР, если кто забыл), в период личных драм и дезориентаций политических, социальных, культурных, Виталий Кальпиди и сотоварищи издают книги, проводят мероприятия, и, главное, создают новую поэзию – поэзию XXI века. Это не поэзия Урала. Это именно русская поэзия XXI века. Урал лишь – место создания этой поэзии, по одной, совершенно непоэтической причине: тогда не было интернета, да и особых средств и времени для передвижения по стране тоже не было, потому макет новой русской поэзии был сделан из уральского материала, того, что было под рукой». Странным образом на следующий день после доклада (и на четвёртый день фестиваля) в Екатеринбурге развернулась ситуация тоже почти из фантастического романа: сообщения о заминировании общественных зданий, массовые эвакуации людей, город практически встал. А все мероприятия фестиваля состоялись, потому что настоящая жизнь – это поэзия.

           «Уральское поэтическое движение, которое мы произвольно назвали «Уральская поэтическая школа» – первая у нас в стране широкомасштабная самоорганизовавшаяся творческая корпорация, что с конца 70-х годов прошлого века и по сей день инициирует новые поэтические смыслы» (Энциклопедия «Уральская поэтическая школа»).

 

Выводы сентября и не только сентября 

 

Закончу статью-моментальную фотографию УПШ ещё одной цитатой из мультимедийной лекции «УПШ как феномен ускоренного развития региональных литератур»:

«Если основную идею УПШ пытаться загнать в более или менее жёсткую формулировку, то получится так:

– осознание поэзии как единого творческого потока;

– создание средствами поэзии новых смыслов, готовых расширить духовный потенциал русской жизни, вступив в конкурентную борьбу с «шаблонами» человеческого сознания и существования;

– создание образа провинциального поэта-художника и придание этому образу высокого статуса гражданина и творца, то есть патриота своей поэтической миссии, а не государства;

– построение поэтического сообщества как фрагмента идеальной культуры в рамках неидеального государства.

Почему появляется поэтическая школа?

Потому что выдающиеся поэты предпринимают неординарные действия по её созданию и развитию. Важна непрерывность этих действий, их продолжительность во времени и, главное, постоянное соотнесение с идеей, то есть постоянное удержание рамок действий «от чего» и «для чего».

Действия эти просты:

– работа с молодыми авторами;

– организация межличностных и межгородских или даже межрегиональных коммуникаций;

– издательская деятельность (в том числе и издание журналов, серий книг);

– фестивальное движение, система акций и мероприятий, организация деятельности клубов, студий, фондов;

– вовлечение учёных в процессы рефлексии поэтического потока, анализа творчества как отдельных поэтов, так и УПШ как культурного явления в целом;

– система работы по взращиванию читательского сообщества, понимающего и ценящего поэзию УПШ.

И, конечно же, поколенческая преемственность».

Короче, как в анекдоте: получить английский газон просто. Надо посадить элитные семена, а потом ухаживать: поливать, полоть, подстригать. И через триста лет у вас получится английский газон. 

С поэтическими школами так же.

Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ

 

ПРОЕКТ ВЕЛИМИРА

 

(Из литературного дневника)

 

Никто толком не осознал, какой грандиозный прорыв совершился в самом начале прошлого 20-го века, когда великий каббалист, преподаватель в политехническом ВУЗе, где учился Эйнштейн, провозгласил на основе своих физико-математических исследований, что времени нет и нет пространства. Есть только ТАЙМРАУМ (время_пространство или пространство_время). Даже Эйнштейн думал, что Герман Минковский просто придумал ловкую математическую ловушку и не более.

Зато молодой поэт Виктор Хлебников сразу понял, в чём дело. Ещё в первом прозаическом отрывке под названием «Завещание» Хлебников сказал: «Пусть на его могиле напишут: «Он связал пространство и время…». Как не вспомнить анекдот про сержанта Иванова, который вслед за Минковским и Эйнштейном связал пространство и время, приказав его подчинённым копать траншею ОТ ЗАБОРА И ДО ОБЕДА.

Идея связать пространство и время возникла в сознании студента Казанского университета чуть-чуть раньше того момента, когда Герман Минковский прочтёт свой доклад о пространственно-временном континууме: «Отныне время само по себе и пространство само по себе становятся пустой фикцией, и только объединение их в некую новую субстанцию сохраняет шанс быть реальностью».

Многие до сих пор не поняли, что это означает. Даже Эйнштейн просто счёл вначале удобным воспользоваться графиком Минковского как неким математическим обобщением, где в пространстве вместо точек возникают некие отрезки, сливающиеся в линию мировых событий. И лишь в конце жизни Эйнштейн в письме к сыну чёрным по белому написал, что «прошлое, будущее, настоящее» с точки зрения физики есть простая иллюзия человеческого восприятия. Ведь график Минковского покончил с иллюзией времени и пространства Ньютона. Теперь перед нами их единство, названное Бахтиным термином «хронотоп». Хронотоп Хлебникова означал, во-первых, что во времени можно свободно перемещаться из настоящего в прошлое или будущее, поскольку на линии мировых событий Минковского будущее и прошлое присутствуют всегда здесь и сейчас.

Чтобы показать, как это выглядит, посмотрим на дуэль Пушкина с Дантесом в свете открытий Хлебникова-Минковского-Бахтина-Эйнштейна.

 

* * *

Как маялся стилист высокий на диване

прилипая кровью

и как Дантес был далеко отсюда

Он с приближеньем смерти от-далялся

от выстрела

и пули раны

теперь он дальше всей вселенной

хотя «рука бойцов колоть устала»

и может быть гора кровавых тел

не может быть горою никогда

поскольку тело больше

чем гора любая

и нет в полях кровавая гора

а в животе кровавая дыра

и залпы тысячи орудий

слились в протяжный вой Ивана Ильича

не хочу-у-у-у-у-у-у-у

 

(Читай одноимённого Толстого

с тотемным знаком африканским ЛЬВА

откуда родом по отцовской ветви Пушкин

куда уехал не Дантес - охотник ГумиЛЕВ

стрелять во ЛЬВА но не в Толстого

а в африканского

но рикошетом пули был сражён

в одноимённом городе

где ныне

умирал от Пули Пушкин

а шкура ЛЬВА валялась под диваном

у ГумиЛЕВа до расстрела)

 

Итак, дано:

Дантес, ЛЕВ, ГумиЛЕВ, Толстой и Пушкин

Их связывает Африка и пуля

Что общего меж Африкой и пулей?

Но в первый миг творенья

они ещё не от-делились

друг от друга,

и более того: Дантес и Пушкин

в тот миг едва ли были различимы

поскольку весь объём вселенной

был менее игольного ушка

в которое пролез верблюд (богатый)

 

Так соблюдая Правило верблюда

Дантес и Пушкин вновь соединились

посредством выстрела и рваной раны

 

Дорогой читатель

Тебя интересует чему равен ты?

Утешаю тебя ты ничему не равен

кроме той пули

которую так просто извлечь сегодня

о чём свидетельствует Вторая мировая война

где большинство раненных в живот

вернулись в строй для нанесения другим

таких же ранений

Немцы были Дантесом

мы – Пушкиным

Мы победили

потому что согласно правилам справедливости

второй раз Пушкин убивает врага

в разбегающейся вселенной

всегда побеждает ДРУЖБА

 

Вот так далеко разбежались Дантес и Пушкин

растянулись на два фронта

А давно ли вся побеждённая армия Бонапарта

сжалась в точку пули Дантеса

дабы в битве Кутузов – Наполеон

победила ДРУЖБА

 

Но если взять момент

когда до сотворенья мира

ДАНТЕС и ПУШКИН были нераздельны

как ты и я сейчас

когда от пули рана неотличима

и опять же вместе

когда был ПУШКин ПУШКой а я тобой

 

К. Кедров, 1980

В книге «Неравнодушная природа» и статье «Вертикальный монтаж» Сергей Эйзенштейн открывает тайну контрапункта пространства-времени. Каждому зримому (пространственному) событию на экране соответствует контрапунктное слуховое или звуковое событие во времени. Пример – древнекитайская притча. Мудрец созерцает рябь на поверхности пруда. «Что ты делаешь?» – спрашивают его ученики. – «Я созерцаю радость рыбок». Самих рыбок не видно, видна рябь от их подводной игры. Так музыка должна быть рябью того, что видим, а то, что видим, должно передавать рябь звучанию. Сергей Эйзенштейн назвал это «вертикальный монтаж», или «4-е измерение в искусстве».

Это своего рода эквивалент открытия Германа Минковского в геометрии и физике. На графике Минковского линия мировых событий – это рябь пространства на поверхности времени и времени на поверхности пространства. Они контрапунктны. Подъёму в пространстве соответствует провал во времени.

Так, Велимир Хлебников говорит: «Стоит Бешту, как А и У, начертанные иглой фонографа». А – гребень волны, У – вогутая поверхность ряби.

Вот зримое воплощение контрапункта:

 

Бобэоби пелись губы –

 

втянутая воронка У в глУбь мира.

 

Пиээо пелись брови –

 

расходящиеся от О круги в ширину на пОверхности ряби.

 

Лиэээй пелся облик –

 

И в облИке связует, стягивает воедИно глубину У и шИрИну И.

Осталось связать всё это мировой цепью –

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

 

И вот перед нами мировой лик – автопортрет поэта-вселенной или вселенной-поэта:

 

Так на холсте каких-то соответствий

Вне протяжения жило лицо.

 

Первое измерение в движении даёт линию на плоскости. Таковы плоские фрески и барельефы Древнего Египта. Над плоскостью листа и любой поверхности мы парим изначально. А вот как воспарить над объёмом? Ведь пространство физическое трёхмерно. Богословы объяснят, почему. Догма о Троице напрашивается. Напрашивается и связь его с трёхиспостасным прошло-будуще-настоящим и с трёхмерным объёмом пространства.

Однако математики имеют дело с эн-мерным миром. А физики и космологи от пятимерной модели Калуццы пришли к одиннадцатимерной модели мира. Выход в 4-е измерение – это 4-я координата пространства-времени Г. Минковского. Хлебников это понял сразу. И сразу решил, что «узор точек заполнит эн-мерную протяжённость».

Пять чувств – это пять точек в четырёхмерном континууме. Они разрознены: слух, зрение, осязание, обоняние, вкус. Как только время перестанет быть отдельной от пространства иллюзией, «узор василька сольётся с кукованием кукушки». Проще говоря, звуку будет соответствовать цвет, как у Рембо, Скрябина, Римского-Корсакова. О своем звукозрении Хлебников рассказал в Звёздной Азбуке «Зангези»:

эМ – синий всё заполняющий объём – масса,

Пэ – белый разлетающийся объём – порох, пух, пыл,

эС – расходящийся из одной точки – свет, сияние,

Зэ – отраженье и преломленье – зигзица (молния), зеркало, зрачок,

Вэ – вращение вокруг точки – «вэо вэо – цвет черёмух.

В принципе это может быть и по-другому. Важно соответствие цвета звуку, контрапункт Сергея Эйзенштейна. Таким образом, законы времени – «Доски судьбы» Хлебникова – это контрапункт четырёхмерного континуума. Или вибрация мирового звука, запечатлённая, как волны, на граммофонной пластинке. Впадины – 317, буруны – 365. Универсальная модель АУ – УА. Мир как эхо крика младенца.

Скачок от двухмерности к трёхмерному объёму – перспектива эпохи Возрождения. Она заполнена фресками Микеланджело и Леонардо. Озвучена объёмными мессами от Баха до Бетховена. В этом объёме ад, рай, чистилище Данте или панорамы «Войны и мира» Льва Толстого.

Выход в 4-е измерение – это Пикассо, Сезанн, Матисс, Эшер, Магрит. В слове это футуризм будетлян, кубофутуристов и обэриутские драмы Александра Введенского, которого интересовали только две вещи – «время и смерть». При этом одно не может быть понято без другого. Машина времени Хлебникова – это горло поэта. «Лавой беги, человечество, конницу звуков взнуздав». Влом во вселенную увиденным звуком и услышанной цифрой. Ибо самое великое событие – это «вера 4-х измерений». Это записано Хлебниковым «иглою дикобраза».

Итак, первые слова Хлебникова: «Он связал пространство и время», – и последние: «вера 4-х измерений», – совпадают и сливаются по всем параметрам.

Если соединить прозрения Хлебникова с прозрениями Германа Минковского, мы увидим кальку мировых событий, вычерченную лучами света.

 

Кирасир

 

Драгунский полк сияя

саблями летел

хватая перспективу

Навстречу пёр

кавалергардский полк

и трубами сиял

 

Когда слилось сиянье

сабли и трубы

всё вспыхнуло вокруг

и прежде нежели

скрестились сабли

друг с другом встретились лучи.

 

Весь этот узел света

распутать не могли и разрубить

всё более запутываясь

сабли

 

И в час когда душа

безумная

от тела отдалялась

она металась в кутерьме лучей

 

Вот кирасир

подобен солнцу он

когда рубил на части перспективу

но в теле был он смел

как кокон медный

его душа как бабочка металась

пока не улетел в сиянье он

 

Никто не знал

сколь сложен сей чертёж

из кальки световой на кальке

когда летит с рейсфедера душа

познавшая премудрость

сверхрейсшины

 

К. Кедров, 1988

 

Большая ошибка считать, что проект футуристов уже завершен. Он был прерван, что называется, на полуслове в 30-х годах и продолжился в метаметафорических озарениях от начала 70-х годов прошлого века и до настоящего времени. А в глазах читателей, увязших в дофутуристическом, так называемом серебряном веке, он ещё и не начинался. Так что прислушаемся к Малевичу, открывшему в плоскости двумерного квадрата Эн-мерный мир:

– Я открыл бездну – за мной, авиаторы!..

 

Квадрат Малевича

 

Обронённая фольга

в мёртвом воздухе звенит

свой затейливый повтор

продолжает сладкий звук

 

свет ночной намолочен

резко сдвинута ночь

как комод

и от пыльного лунного света

остался квадрат под квадратом

 

манит тёплою лунною пылью квадрат

не смываемый никем и ничем

не вмещая обтекает себя квадрат

как рог изобилия сыплет квадрат

вещами

в отсутствующей вещи

немного больше вещей

 

из него выпадает ночь

и прозрачная пыльная луна

извлечена

как корень

сладко ноет корень

молочных зубов луны

вот и вылетел пыльный мотылёк

осыпая пол пылью

Квадрат приподнялся

вспорхнул

и улетел

оставляя тень квадрата

 

К. Кедров, 1981

 

Разумеется, поэзия дышит, где хочет. Она может спокойно раскачиваться в гамаке 19-го века вместе с Бродским, Ходасевичем, Ахматовой и другими поэтами, не выходящими из дома, дабы не совершать ошибку. И они по-своему правы – пошто волноваться и суетиться, когда и так уютно. Однако для Хлебникова, Кручёных и для открывателей метаметафоры гамачок тесен. Они тоже правы – по-своему:

 

Я вышел к себе

Через-навстречу-от

И ушёл ПОД

Воздвигая НАД

 

Не зову за собой никаких авиаторов. Просто осваиваю внешневнутренние миры со своим Вергилием-Велимиром.

 

 

Вячеслав КОРНЕВ

 

ЛОЖЬ РЕАЛЬНОСТИ И ПРАВДА ФАНТАЗИИ

 

(МАРК ЗАХАРОВ)

 

Статья

 

Марк Захаров снял 18 телевизионных фильмов и только одну кинокартину («Убить дракона»). В детстве – счастливый советский ребёнок. («Моя жизнь была похожа на рай… множество игрушек, узкоплёночный кинопроектор, велосипед, витаминизированное питание, книги с яркими картинками»). В юности серьёзно увлёкся театром, играл на любительской сцене, хотя больших актёрских способностей в себе не обнаружил. После окончания ГИТИСа (актёрский факультет), играл скромные роли в провинциальном пермском театре и, наконец, переквалифицировался в театрального режиссёра. После непродолжительного периода работы в провинциальных и не самых известных столичных театрах, Захаров становится режиссёром Московского театра сатиры, (1965) а затем Театра имени Ленинского комсомола (1973).

Золотой период творчества – работа с блестящими актёрами «Ленкома», сотрудничество со сценаристом Григорием Гориным. Театр Захарова органично перерос в кинематограф. При этом формат телевизионного фильма оказался подходящим вариантом для очень театральной и камерной стилистики Захарова. Лучшие фильмы: «Обыкновенное чудо» (1978), «Тот самый Мюнхгаузен» (1979), «Дом, который построил Свифт» (1982), «Формула любви» (1984), «Убить дракона» (1988).

«Перестройка» проявила в Захарове убеждённого либерала и антисоветчика. Публичное сожжение партбилета, подписание коллективных обращений сомнительного морального свойства и другая «общественная деятельность» на пользу режиссуре не пошли. Телевизионные фильмы «позднего Захарова» малоинтересны. Поныне снимающий, ставящий спектакли, пишущий и преподающий (в РАТИ – бывший ГИТИС) Марк Захаров остался, несмотря на все свои старания, классическим советскимрежиссёром – лауреатом государственных премий, любимцем зрителей, милым фантазёром, ироническим юмористом. Вместе с другими бывшими советскими режиссёрами Захаров не смог преодолеть искушений бесцензурного перестроечного кино. Когда из-за пазухи потребовалось извлечь нечто большее, чем аккуратно сложенную фигу, режиссёр-шестидесятник, либерал и конформист на это большее оказался неспособен. Повторяя судьбу своего персонажа, сегодня Захаров стал обыкновенным Мюллером, эксплуатирующим свой прижизненный памятник, читающим лекции о том, как поднять себя за волосы из болота тошнотворной повседневности. Но сделать это так, чтобы не потерять ни один волосок и камзол не запачкать.

Для меня казус лучших фильмов Захарова – в том, что они явно больше и лучше личности автора. Элементы кинематографа Захарова – превосходные тексты Шварца и Горина, музыка Алексея Рыбникова и Геннадия Гладкова, выдающиеся актёрские работы Янковского, Леонова, Чуриковой и других – всё это магическим образом преображает интеллигентское недовольство властью в философскую притчу, вечный сюжет, захватывающую сказку для взрослых. Но замените Олега Янковского каким-нибудь нынешним любимцем дам из дешёвых телесериалов – и миф полностью оскудеет, фантазия окажется плоской, шутка – пошлостью. Волшебство лучших захаровских фильмов обеспечивается драгоценностью их материала. Теперь же магическая формула утеряна, актрис столь чистой красоты (как например, Евгения Симонова и Ирина Купченко в «Обыкновенном чуде») уже не выпускают. Мюнхгаузен, Волшебник, Свифт – после ухода Янковского незаменимы, невозможны, немыслимы. Делать же героями, как в обычном перестроечном и новорусском кино, циников и пройдох, самому Захарову непереносимо. Так ещё при жизни творцов уходят в другое измерение их герои и мифы. Но именно в этой иной реальности они приобретают то вечное сияние и чувство фундаментальной ностальгии, что делает кино (даже телевизионное) искусством.

Ключ к творчеству Захарова, это как ни странно, – Феллини. Посмотрев сначала фильмы Феллини, а потом Захарова, ловишь себя на ощущении дежа-вю. Нарочитые и нерастворимые в киноязыке театральные  элементы (бутафория, декорации, костюмы и т.п.) – например, целлофановое море в «Казанове» или огромный подстаканник в «Доме, который построил Свифт». Драматургическая, явно незакадровая  музыка, самостоятельно подталкивающая и разворачивающая сюжет. Камерные, очень литературные истории, заставляющие видеть в героях именно персонажей, в режиссёре – рассказчика, в зрителях – соучастников. Набор любимых, незаменимых актёров вокруг одного главного исполнителя, представляющего своего рода автора (альтер эго режиссёра) внутри текста – Мастрояни у знаменитого итальянца, Янковский у Захарова. Сказочная, волшебная атмосфера всей картины, уравнивающей реальность и фантазию, погружающей зрителя (с помощью магического пасса или заклинания, как «Аза-Низи-Маза») в гипнотический транс. В одном из интервью Захаров рассказывал, что для вдохновения актёров ставил им на репетициях музыку Нино Ротта. Но и без этого признания вопрос  преемственности идей и стилистического влияния Феллини на Захарова очевиден.

Вторичен ли в таком случае кинематограф Захарова? Можно ли вообще говорить о его собственном стиле, если стилистическое отличие – это и есть мера оригинальности? Наверное, для европейской балованной  публики (для которой и Пушкин – малооригинальный автор адаптаций и переводов на русский язык) Марк Захаров, с одним-единственным настоящим кинофильмом, вообще не интересен. Нет такой страницы в истории мирового кино… Однако здесь как раз тот случай, когда всякому читающему по-русски должно быть глубоко безразлично мнение иностранца. Для меня лично «Обыкновенное чудо» или «Тот самый Мюнхгаузен» – подлинные шедевры авторского кино.

Одна из главных задач искусства – становление и преображение личности. Катарсис как «мистериальная дезинфекция души» (определение А.Ф. Лосева)  – это самое ценное и в кино. Сублимированный катарсис голливудских хэппи-эндов, идеологически правильный катарсис советских «оптимистических трагедий», ужас реальности, преодолеваемый мудрой иронией героя захаровских фильмов – это варианты решения центральной проблемы искусства. Но именно в финале «Мюнхгаузена», вместе с героем, которому «так умирать надоело», в последнее мгновение перед вечностью, на «Stairway to Heaven», ты действительно перерождаешься, становишься лучше и мудрее.

Я впервые посмотрел «Обыкновенное чудо» в 10 лет, «Мюнхгаузена» в 11. До того пьесы Евгения Шварца и рассказы Эриха Распэ были мне прекрасно знакомы, даже любимы. Но Волшебник и Мюнхгаузен Янковского (как и потом, ещё более пронзительный и трагический Свифт) навсегда изменили меня, переформатировали саму структуру личности. Но ещё интереснее то, что впоследствии мне нередко доводилось встречать людей, считавших, что «Мюнхгаузен – это не ты, а я». Любой человек состоит из книг, которые он читал, из просмотренных фильмов (ну, с поправкой на современность, ещё из любимых компьютерных игр и страниц в социальных сетях). Как и многие другие, перепаханные в детстве этой волшебной трилогией («Чудо», «Мюнхгаузен», «Свифт»), я состою из фантазий Карла Фридриха Иеронима, творческих шалостей влюблённого Волшебника, мрачного сарказма Джонатана Свифта и других элементов совершенно оригинального захаровского кинематографа. Того кинематографа, где «кипит гранит, пылает лёд, и лёгкий пух сбивает с ног», где самым ненормальным кажется ежедневный поход на работу, а единственно правильное отношение к жизни – верность своей любви и фантазии.

Кстати, именно в особой окраске и направленности фантазии проявляется коренное отличие фильмов Марка Захарова от картин любого другого режиссёра. Сравните только феллиниевский гарем из «Восьми с половиной» или гротескный «Город женщин» с воображаемым захаровским сценарием любовного многоугольника (в «Том самом Мюнхгаузене», «Формуле любви» или «Доме, который построил Свифт») – и дальнейшее размежевание действительно эстетически близких режиссёров покажется излишним. При всех общих для человечества физических характеристиках (руки-ноги-голова…), мы оригинальны именно в сокровенных и выстраданных фантазиях. Мирно воркующие жена и любовница в мечте Гвидо («8 ½») – это понятный и даже приятный для европейца фантазм. Но какой пошлостью показались бы мечты Мюнхгаузена о таком толерантном диалоге Марты и Якобины. Каким глупым решением проблемы стал бы для Свифта гаремный альянс Стеллы и Ванессы.

Форма, стиль, содержание кинофантазий Марка Захарова, направленность его творческого мышления (отразившего попутно ценности и иллюзии классического советского интеллигента, мечтающего и дракона убить, и чаю выпить) – вот что неповторимо в этих фильмах. И это, к сожалению,  непереводимо на  иностранный язык, недоступно для адаптаций космополитически мыслящих современных сценаристов. Так же как сугубо русский Зилов из «Утиной охоты» Вампилова, «немецкий барон» фон Мюнхгаузен у евреев Горина и Захарова удивительно точно выразил настроение своего поколения, его чаяния и влечения. Но в отличие, на сей раз от прозаических мечтаний Зилова, обобщённый герой Захарова (Мюнхгаузен-Волшебник-Свифт-Ланцелот) мечтает истинно поэтически. А ещё он знает истинную цену вопроса – отречься от себя, но остаться живым, здоровым, даже успешным, как Галилей, или умереть за мечту, как Джордано Бруно.

Впрочем, так ли непереводим и герметичен (для зарубежного зрителя) кинематограф Захарова? Конечно, он вряд ли поймёт сегодня сатирические черты образа Короля в «Обыкновенном чуде» (когда, например, он жестом Брежнева приветствует рядовых зрителей, находясь в окне, как будто на правительственной трибуне) или Бургомистра в «Убить дракона» (тот же Брежнев, но ещё более пародийный). И трудности морального выживания отечественной интеллигенции 70-х, и её обиды на номенклатуру или на молчаливое презрение социального большинства – всё это теперь малопонятно, да и малоинтересно. Однако что такое – ложь реальности (которой у Захарова всегда противопоставляется свобода мысли и воображения)? Стоило затонуть советской Атлантиде, и уже при втором пришествии капитализма те же самые кухонные оппозиционеры убедились, что любая социальная матрица конструируется с помощью обманов, манипуляций, иллюзий.Горькая шварцевская мудрость «единственный способ избавиться от драконов  – это иметь своего собственного» – это, конечно, старая истина идеологии, одновременно нас  защищающей и кастрирующей, питающей страхами внешней угрозы только для того, чтобы не так остро (как вилку дракона в паху Фридрихсена) воспринимать угрозы внутренние. После поражения дракона советской идеологии грызть порядочных граждан, и куда более энергично, принялся дракон капитализма, социал-дарвинистский ящер. Фильм энтузиаста перестройки и ельцинского лауреата Захарова оказался и умнее, и честнее автора. Трагическая мудрость финала: «Зима будет долгой, надо приготовиться», да и весь сюжет целиком проявляют не случайную и топологическую (как в случае с тремя конкретными фашистскими ипостасями дракона: немецкой, японской, итальянской), а вневременную ложь общества, построенного на идеологии. Учитывая то, что других, неидеологических социумов не бывает (ведь «политика», как производное от «полиса» – общества-государства есть нечто вполне естественное – мы все политические животные, мы не можем жить без политики, как без пищи или воздуха) – это истина последняя и роковая. Остаётся лишь принять её, как, это делает затравленный, но несгибаемый Свифт и попробовать построить лучший мир хотя бы в своём доме. Кстати, все главные герои «волшебной трилогии» – Волшебник, Свифт и Мюнхгаузен – как раз и возводят в пустыне социальной реальности свой, защищённый экраном фантазии, дом, идеальный микромир, где царствуют любовь и ум, куда приходят лишь друзья, где время идёт в нужную сторону. Наряду с личностью автора, дом – один из главных героев сюжета. Дом с причудами и чудесами Волшебника, литературно-музыкальный замок Мюнхгаузена, осаждённая крепость Джонатана Свифта – это варианты реализованной утопии (от греческого «топос» – т.е. места, где возможно более мудрое и доброе общественное устройство, хотя бы в масштабах маленькой творческой коммуны).

Но выход здесь не в заурядном эскапизме, проектировании башни из слоновой кости. Мюнхгаузен меняет жизнь родного Ганновера лишним днём мая, и, как «современник и собеседник» Сократа (сравнивавшего себя со злым и назойливым оводом), постоянно покусывает сограждан. Политический сатирик Джонатан Свифт поднимает бурю возмущения во всей Ирландии и Великобритании. Даже домосед Волшебник, если подумать, участвует в государственных делах целого королевства, снимает и назначает министров, казнит и милует. Принцип «свободу воображению!» – это ведь и один из лозунгов революции 1968-го.

Таким образом, вместо обычного интеллигентского подразнивания действующей власти, политических иносказаний и безобидного эскапизма (что справедливо  в случае с самим Марком Захаровым), мы имеем вновь нечто большее, чем кино. Текст опять перерастает творца. Кстати, для Захарова всегда было очень выигрышно сотрудничество с Гориным, в лице которого он нашёл не просто сценариста, но и полноценного соавтора. По свидетельству режиссёра, сценарист его театральных и телевизионных работ всегда одёргивал партнёра в момент, когда юмор мог превратиться в плоскую шутку: «нет, так делать мы не будем, это будет пошло!». Потому тексты «Мюнхгаузена» или «Свифта» и сегодня нисколько не устарели. Ведь «злобы дня» и откровенной конъюнктуры там очень немного – сюжет всегда говорит о чём-то большем и вневременном. Да и сами Волшебник, Ланцелот, Свифт, Калиостро, Мюнхгаузен – герои иного времени, принципиально не вписывающиеся ни в свою, ни в нашу эпоху. А в таком аспекте политическая травля Джонатана Свифта или попытка сделать из барона «такого, как все» обывателя – скорее вечный сюжет о лишнем человеке, чем мелочные сетования на власть диссидента 70-х. Прочесть историю упрощенно-идеологически может только филистер, садовник Мюллер.

Прибавим сюда ещё эффект глубины и загадочности лучших ролей Янковского (это не актёр-инструмент, а актёр-автор, всегда дающий образу больше, чем указано в сценарии), магию музыки Рыбникова и Гладкова, отшлифованность и метафоричность текста – как результат его прогона через цензурный пресс. Уберём окончательно мелкотравчатый исторический контекст и незначительные мишени для социальной сатиры эпохи «застоя». Хотя можно для эксперимента мысленно обновить социальный контекст. Тот же «Дракон», например, сегодняшним либералам навеет ассоциации с Путиным. А Евгений Леонов в роли Бургомистра, так старательно имитировавший брежневские жесты, манеры и дикцию, лично мне сегодня кажется чертовски похожим на бывшего московского мэра Лужкова. Исторические декорации изменились или их вообще можно удалить со сцены, зато неизменен драматургически безупречный сюжет. Все роли Янковского в фильмах Захарова – это вариации на одну и ту же, профильную для кинематографа мозга тему: как фантазия помогает выжить в реальности и можно ли в условиях предельной гравитации социального бытия (усиливающейся, например, с возрастом, по мере отказа от «детских мечтаний» и мимикрии под взрослые стандарты прагматизма, цинизма, ответственности, серьёзности и проч.) сохранить верность своему воображению?

Как обстоит с этим дело в «Волшебной трилогии»?

 

«Обыкновенное чудо» (1978)

 

В одноимённой пьесе Евгения Шварца смысл названия открывается уже в прологе:

 

«”Обыкновенное чудо”  – какое  странное  название!  Если чудо – значит, необыкновенное! А если  обыкновенное – следовательно, не  чудо. Разгадка  в том, что у  нас речь пойдёт  о любви».

 

В литературной основе фильма можно вычитать поучительную историю Волшебника (Хозяина), который женился, остепенился, социализовался, но, к счастью, не стал «нормальным». Даже привычную в хорошей семье любовь он выражает жене с помощью милых чудачеств и волшебных шалостей. История с превращением медведя в юношу, тернистой влюблённостью принцессы и разных сопутствующих приключений сочиняется для единственного адресата – Хозяйки, жены Волшебника:

 

«Мне  захотелось поговорить  с тобой  о любви. Но я волшебник. И я взял и собрал  людей, и перетасовал их, и все они стали жить так, чтобы ты смеялась и плакала».

 

Финал пьесы (где, в отличие от фильма, всё несколько суровее: например, Администратора превращают в крысу, а Короля развеивают по ветру) – моралите Волшебника своим персонажам и зрителям, где основная идея пьесы вновь подчёркивается учительским красным цветом:

«Любите, любите друг друга, да и всех нас заодно, не остывайте, не  отступайте – и вы будете так счастливы, что  это просто чудо!»

 

Да, пьеса Шварца хороша, и в иных моментах сильнее сценария, но яркий киноязык (подчёркнуто «феллиниевский» в этом фильме) придаёт тексту несколько другой и, по-моему, лучший смысл. Прекрасно уже то, что в фильме меньше слов, чем в пьесе. Но взгляд Янковского прямо в камеру, его лукавые морщинки у глаз, неуловимая сдержанная мимика одухотворяют каждый кадр и обогащают смысл каждой фразы. Сугубо кинематографический эффект оживления персонажа так же разительно отличаются от литературных  описаний, как строчка сценария «Волшебник смотрит прямо в камеру. Наезд. Крупный план» отличается от того, что мы видим в самой картине. Кстати, пьеса  «Обыкновенное чудо» ведь в 1964-м году уже экранизировалась Эрастом Гариным. Но в этой добротной, вполне толковой экранизации кинематографического чуда не случилось. А вот телевизионная постановка Захарова оказалась идеальным воплощением литературной фантазии в киноформе и вдохновила режиссёра и актёра на дальнейшие профессиональные подвиги. Но в чём секрет удачи?

Зайду чуть издалека. Одна из главных психологических проблем современности – совмещение «внутреннего ребёнка», живущего даже в старике со всей прагматикой и рациональностью взрослой жизни. В решении проблемы не помогают ни игровые элементы в учёбе и на работе, ни возрастающий коэффициент общей социальной инфантилизации (например, фактическая отсрочка гражданской дееспособности с 18 на 23-25 лет, после получения высшего образования, а то и окончания магистратуры-аспирантуры). Детско-юношеская фантазия с её книжными идеалами любви-творчества-дружбы и жёсткие рамки капиталистических отношений (расчёта, карьеры, престижа и т.п.) несовместимы. Компромиссные социальные формы – как санкционированное господствующей идеологией превращение свободного творчества в безобидное и купированное хобби – лишь усиливают психологическое напряжение, порождают фрустрацию, неудовлетворенность, депрессию.

Сейчас, изнутри временно доминирующего капитализма кажется, что в советском обществе (с его творческими кружками и союзами, художественной самодеятельностью и необременительной почасовой работой в каком-нибудь бюро) такой проблемы не существовало. Это ведь не капиталистическая потогонка как садомазохистская диалектика стимула и контроля, производства и потребления. Это не тотальный денежный ценз на работе и дома, а также в творческой деятельности – следствием чего является принудительная профессионализация и фрустрирующая серьёзность даже в играх, отдыхе, творчестве. Да, всё познается в сравнении, и для общества продавцов и покупателей мир советского человека может показаться (да, пожалуй, и является) миром победившего литературоцентризма, социального просвещения, золотым веком кино… Но пока в любой конкретной стране не построено идеальное государство, проблема полноценной реализации способностей человека остаётся столь же жгучей. Более того, в обществе с высоким уровнем гражданского образования этот зазор между  воображением и реальностью воспринимается намного острее (чем в нынешнем социальном кооперативе с его циничным набором телевизионных развлечений, жёлтой прессы, убогой эстрады и т.п.). Поэтому в сознании типичного советского интеллигента, запоем читавшего «Утиную охоту» и со слезами смотревшего «Полёты во сне и наяву», мера личной нереализованности, коэффициент бесполезного социального действия и потеря смысложизненных ориентиров были просто запредельными.

Возвращаясь к двум экранизациям «Обыкновенного чуда», скажу, что описанное противоречие отчасти отражало и смысловое различие гаринского и захаровского фильмов. В первом случае вышел просто детский фильм о взрослых, но только не о трагизме взрослой жизни. Во втором – интеллектуальная драма о людях верных, сомневающихся и предающих «внутреннего ребёнка». Образ Волшебника в исполнении Олега Янковского стал идеальным экраном для мыслей и проекций культурно подкованного советского обывателя, отражая его самые сокровенные мечты и чаяния. Кого-то захватила тема творческого эскапизма – из типовой советской повседневности в персональную Воображляндию. Кто-то разглядел в фильме настоящий жизненный манифест:

 

«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт  конец.  Слава  безумцам, которые живут так,  как  будто они бессмертны… Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком?! Нищие и безоружные люди сбрасывают королей с престола из-за любви к ближнему. Из-за любви к Родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются в небо и бросаются в самый ад из-за любви к истине».

 

Помимо прочего, различие двух изданий «Обыкновенного чуда» проявилось ещё и эстетически. Чёрно-белый реалистический нарратив Гарина и полноцветное фантазматическое, с эффектами дымки, замедления, полёта, изображение у Захарова превратили различие стилистическое в различие содержательное. В первом тексте важен сюжет, мораль, предельно рационализируемый смысл. Во втором, в нашем случае, главным средством и даже предметом повествования становится пленительная сила фантазии. Сравните будничное появление Принцессы у Горина с захватывающим пигмалионовским оживлением видения у Захарова – там «обыкновенное», а здесь именно «чудо».

Но какова истинная цена воплощения фантазии? Эта тема не раз будет подниматься Захаровым в следующих картинах, с прогрессирующим скепсисом и пессимизмом. В «Обыкновенном чуде» в финале нас ждёт вроде бы хэппи-энд – любовь проходит испытания и вообще стоит того, чтобы жить. Но я хочу обратить внимание на маленький эпизод в самом начале фильма: Король рассказывает о конфликте с дочерью, начавшемся с её искреннего удивления «Папа сказал неправду». Маленькая ложь Короля (абсолютно нормальная для нормального взрослого человека) разрушила в глазах принцессы всю многолетнюю идиллию, поставила под удар авторитет отца, легитимность власти, порядок в государстве. Радикализм Принцессы, её полное отрицание социальной лжи и верность чистым, пускай и книжным идеалам – это та высочайшая цена, благодаря которой торжествует любовь, но гибнет государство (в пьесе, напомню, буквально – вместе с Королём).

Фигура царствующего отца под шахом, гамбургский счёт к лакановскому Большому Другому – это, если вернуться к историческому контексту, символ вечной проблемы отношений интеллигенции и власти в России. Говорят, что один из первых отечественных интеллигентов, основатель славянофильства Алексей Степанович Хомяков разочаровался в католицизме, обнаружив опечатку в папской булле. Вот тоже забавный, но  парадигматичный случай: Папа написал неправду!

В пьесе Шварца и фильме Захарова это радикальное требование привести реальность в соответствие с моим  воображением пока одностороннее. Эмансипированный индивид, находясь в поле своей фантазии, диктует реальности условия: всё разумное должно стать действительным! Но ведь и социальная матрица стремится привести индивида к тождеству со своими фундаментальными абстракциями. Волшебник превращает Короля в облачко одним щелчком пальцев, но, как выясняется в следующих захаровских фильмах, всё намного сложнее…

 

Тот самый Мюнхгаузен (1979)

 

В чём особенность ситуации барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена, укрывшегося от глупого и пошлого мира в замке своих фантазий? – в донкихотовской верности призрачному идеалу. Шокирующий профанов лозунг Мюнхгаузена: «Всегда говорить правду!». Правду о полётах на Луну, путешествии в древние Афины, переписке с Шекспиром? Барон, вы сошли с ума! Это невозможно!

Ключ к теме именно в этом категорическом императиве: говорить правду, какой бы невероятной она не казалась! Конечно, речь идёт о правде как философской категории, а не как эмпирическом факте («Нет, это не факт! Это больше, чем факт – так оно и было на самом деле!»). Короткая методологическая дуэль Якобины фон Мюнхгаузен и Марты на тему «что есть истина?» проясняет и философскую фабулу всего фильма.

– Какую правду вы имеете в виду?

– Правда одна!

– Правды вообще не бывает. Да. Правда – это то, что в данный момент считается правдой. Разве этот сытый торговец, этот тихий семьянин – Мюнхгаузен? Что вы, побойтесь бога. Я восхищаюсь вами. За три года вам удалось сделать из моего мужа то, что мне не удавалось и за 20 лет. Браво!

Совершенно верно: в логике гегелевского «чистого различия» Мюнхгаузен как Мюллер – уже не Мюнхгаузен как Мюнхгаузен. Человеческая субъективность – это результат отождествления себя с иллюзиями Другого. Отказ от любимой фантазии – отказ от самого себя. Потеряв однажды свой путеводный вымысел, превратившись в нормального бюргера, Мюнхгаузен практически «умер», но вовремя схватился за голову, чтобы спасительно подняться над житейским болотом. Будучи же самим собой (то есть верным своему симптому, желанию, воображению), Мюнхгаузен действительно разговаривает с Сократом. Ведь, как известно, рукописи не горят, их авторы буквально «говорят с нами». Все подлинно великие мыслители – по-прежнему наши современники, ибо помогают и сегодня понять что-то важное в нас, в нынешней эпохе. Сократ «советует» Мюнхгаузену жениться, и этот совет меняет жизнь барона.

Кстати, жаль, что барон не переписывался ещё и с Жаком Лаканом. Одно из краеугольных положений лакановской этики: не сдавайся в своем желании! Человек, умеющий мечтать, должен уметь защищать свои фантазии, должен иметь мужество желать. Мюнхгаузен, как никто другой, понял бы Лакана. Неощутимая в «Обыкновенном чуде» гравитация реальности со всей силой давит на барона даже в тот момент, когда он остаётся наедине с любимой. Но, как говорит Якобина Мюнхгаузен, «дочь аптекаря – она и есть дочь аптекаря». Любовница барона Марта – «обыкновенная женщина, не годящаяся для 32 мая». Её любовь по-женски несовершенна – это, помимо прочего, любовь простушки к богатому аристократу, к социальному статусу, к фамилии «Мюнхгаузен». Трагедия героя в том, что даже самые близкие люди (Марта, верный  слуга Томас, друг Бургомистр) несут в себе то уродство социальной реальности, с которым барон так упорно борется. Предательство друга, слабость любимой женщины и глупое несвоевременное сетование Томаса о пропущенной выплате жалования – это куда более досадно, чем нотации Герцога, арест, заключение… Конечно, Марта – это ещё и парафраз Дульсинеи, одновременно вдохновляющей и фрустрирующей нашего рыцаря фантазии. Лакановский парадокс любви как дарения другому того, что ты не имеешь (то есть дарения субъективности, абсолютно не интересной другому в его увлечённости вымышленным образом, виртуальной проекцией  любимого) объясняет все сложности взаимоотношения Мюнхгаузена и Марты. Привлечённая образом умного-красивого-богатого неунывающего выдумщика и весельчака, Марта впоследствии не принимает заурядного Мюнхгаузена-Мюллера. Самое смешное, что Марта не понимает, что именно она выступает в роли кастрирующей и репрессивной инстанции, начиная с мягкого требования «стань таким, как все» и заканчивая этой маниакальной зацикленностью на разводе и новом браке.

Несомненно, что в фильме «Тот самый Мюнхгаузен» коллизия фантазии и реальности носит более сложный, а потому мрачный характер. Оба выхода из драматического положения равно катастрофичны. Буквальная реализация фантазии – например, женитьба на любимой женщине – это убийство фантазии. В лакановско-жижековском психоанализе одним из определений слова «кошмар» является ситуация наличной реализации желания, сопровождающаяся одновременным  уничтожением и фантазии, и любимого субъекта (в котором за вычетом этого идеального образа, остаётся одно лишь тело, грубо говоря, мясо).  Другой выход из тупика – уступка своей мечты и  желания – так же катастрофичен. Ритуальный отказ от свободы воображения, психологическая экзекуция у Герцога («И не надо так трагично, дорогой мой. Смотрите на это с присущим вам юмором… В конце концов, Галилей-то у нас тоже отрекался») приводят Мюнхгаузена к срыву и утрате личности.

«Когда фантазия рушится, – как говорил мне лично об этой проблеме Жижек,  – вы не получаете реальность. Вы получаете ужас реального». Урок барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена состоит в том, что свой фантом нельзя уступать даже любимой женщине. Потому в совсем не оптимистичном финале Мюнхгаузен остаётся на лестнице один. Наедине со своей, отторгнутой даже любимыми людьми субъективностью. Ну и, конечно, с возвращённой свободой воображения.

 

Дом, который построил Свифт (1982)

 

Совсем не биографический фильм о великом ирландском писателе (достаточно того, что историческому Свифту было на момент смерти 78 лет – и то была явно не ситуация трагической и безвременной кончины) драматургически усиливает тему конфликта реальности и фантазии. Кстати, пьеса Григория Горина открывается эпиграфом из настоящего Джонатана Свифта. И эта единственная точка пересечения истории и современного сюжета красноречива:

 

«Распределяя  работу  своего мозга, я счёл наиболее правильным сделать господином вымысел, а методу и рассудку поручить обязанности лакеев».

 

Итак, вымысел (его судьба, его правда и сила) – вновь в центре повествования. Только теперь как будто бы постаревший и замкнувшийся Мюнхгаузен, в аскетичной игре Янковского, держит последний рубеж обороны. Официально объявленный сумасшедшим, поставленный под надзор соглядатаев и врачей-вредителей, Свифт не разгоняет облака для установления хорошей погоды, а «запускает» в небо смертоносный летающий остров Лапуту. Дом Свифта на осадном положении и сам наносит ответные удары по врагу. Давление власти возросло в разы. Где там глуповатый, но добродушный Герцог или непостоянный, но всё же приятель Бургомистр! Теперь недоброжелатели и противники выступают целым агрессивным фронтом. Конфронтация между героем-одиночкой и машиной социального прессинга приобретает характер крайнего антагонизма. Главный вопрос – не просто как выжить моей фантазии, но как вообще выжить, имея фантазии? Конечно, здесь вновь опознаётся идеологический контекст: атмосфера позднесоветского «застоя», психиатрия как пенитенциарный инструмент власти, «двоемыслие» интеллигенции и т.п. Но любой составной сюжет «Дома, который построил Свифт»  опять же важнее  этих  политических или исторических привязок. Взять хотя бы драму «великана» Глюма:

 

«Итак, я стал уменьшаться! Это самое страшное из всех наказаний. Всякий знает, как трудно взбираться наверх, но обратный путь всегда тяжелей... Не спрашивайте, как я это делал. Специальная гимнастика, диета, разнообразные поклоны, приседания... Я спускался  вниз, как по тропинке, фут за футом, ежедневно приближаясь к уровню сограждан. С  головой было труднее всего, но тут помог  алкоголь. Ежедневный трёхкратный приём алкоголя – и  ты очищаешь свою башку от ненужных знаний и мыслей».

 

Вечные сюжеты о раздражающей неуместности гигантов и об амбициях карликов (история трёх лилипутов), о проклятом абсурдном круге повседневности («Нет смысла вспоминать дальше, Джек...  Боюсь, что картина будет одна и та же:  время станет меняться, а  вы  всё будете стоять на посту на рыночной площади») – это больше, чем кино. Это смысложизненные вещи, высказанные языком кино. Свифт в исполнении Янковского, за ¾ фильма не произносящий ни слова, намного круче Мюнхгаузена (погрязшего в сугубо житейских обстоятельствах). Не случайно, что любовная коллизия (Ванесса или Стелла) на этом этапе теряет привычное значение: финальная лирическая сцена «никак не получается». Старое платоновское определение философии как «приготовления к смерти» объясняет главное в сюжете: почему Свифт так пунктуально уходит из жизни как обычно «ровно в пять, хоть проверяй часы». Ежедневная репетиция собственных похорон помогает Свифту писать сразу, без помарок, чистовик собственной жизни. Декана собора святого Патрика не отвлекают мелкие кухонные вопросы – столь важные  для позднесоветской диссиденствующей интеллигенции. Глубина текста Григория Горина, непримиримого к пошлости и мелкотемью, вновь очень ясно проступает в фильме Марка Захарова. Лучшая, на мой вкус, пьеса Горина придаёт фильму мрачную тональность. И, наверное, совсем не случайно следующая совместная работа тандема – «Формула любви» – оказалась по колориту и атмосфере очень светлой, компенсирующей пессимизм и мизантропию «Дома». Однако самое оптимистичное, что может быть в произведении искусства, – это финальная гибель героя. Только она дарит настоящий катарсис как очищение через страдание. Только такой исход содержит в себе наибольший смысловой заряд, художественную ценность и урок для зрителя.

Кстати, в финальной сцене пьесы всё не так однозначно, как в фильме. Доктор Симпсон, превращающийся из агента системы в персонажа и друга писателя, записывает в свой дневник:

 

«На крик толпы я выбежал на площадь

И там увидел Джонатана Свифта –

Лежал он неподвижно на земле...

Коснулся я его руки холодной,

Припав к груди, услышал тишину,

И лишь собрался объявить о смерти,

Как вдруг заметил, что он краем глаза

Мне весело и дерзко подмигнул...

И понял я, что предо мной актёр,

Достигший в лицедействе

                                      совершенства,

Который, если требует искусство,

И сердце, и дыханье остановит,