Нина САДУР

ЛЁТЧИК

Ночная пьеса в 2 актах

«После долгих лет смерти череп становится 
чистым и пустым. Но прислони глаза к его глазницам 
и увидишь, как мерцают и тихо поют в нём демоны»
Вместо эпиграфа

 

«Как умирать сладко!»
Предсмертные слова Гого
ля

Д е й с т в у ю щ и е   л и ц а:

ЛЕНА ЗАЦЕПИНА, 13 лет
ПЕТЯ ЛАЗУТКИН, 13 лет
МАРЬЯ ПЕТРОВНА, 57 лет
ЗИНОВИЙ ЛАЗУТКИН, 40 лет
РИММА ЛАЗУТКИНА, 40 лет
ЭЛЕКТРИК, 30 лет.
ПАОЛО, 80 лет
ТАДЖИК, 30 лет
СТАРУХИ, ШКОЛЬНИКИ, РАЗВЕДОТРЯД СЛУЖБЫ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ. МАЙОР. СЕРЖАНТ ШКРАБА. БОЕЦ.

 

Д Е Й С Т В И Е  П Е Р В О Е

К А Р Т И Н А 1

Москва. Наши дни.
Зимняя предутренняя ночь.
Двор дома Полярников. Здесь же стоит памятник ГОГОЛЮ.
Свет из окон дома падает на уныло опущенное лицо памятника.
Из дома выходит старик ПАОЛО. На грязную пижаму накинута тяжёлая лысая шуба. На ногах тапки. Ноги старика увязают в мокром снегу, но он не замечает этого.
ПАОЛО тревожно бродит по двору, по снежному месиву.
Во дворе появляется дворник-таджикв оранжевой куртке. Это ШАМШИД. На спине его крупно написано: РЭУ-5.Таджик смотрит на мокнущего старика, жалеет его и начинает расчищать мокрый снег у ног его.
Визгливый скрежет лопаты болезненно мучает Паоло. Он хочет уйти, убежать от этого звука, но дворник неотступно следует за ним. Спасая ноги старика, он отбрасывает и отбрасывает снег от них.

ПАОЛО. Замри, таджик! И слушай!

Оба вслушиваются. Но город ещё спит. Далеко гудят водоотсосы, откачивающие воду Москвы-реки, подтопляющую Дом Полярников, и гремят мусорные контейнеры – их выгружают в соседних дворах.

ПАОЛО. Водоотсосы. Их каждую ночь включают – Москва-река подтопляет Кремль и Дом Полярников, оба эти строения дрейфуют на чёрных водах московской ночи, они больше не могут, они хотят уйти из города. Смотри, таджик, город ещё спит, о, страшный, о древний! Полярный город моей жизни! Теперь и твоей жизни, таджик… С мечтой об огне ты пришёл сюда, на свет его алых звёзд пришёл, но они не светят и не греют, ха-ха! Они кровенят ночной мрак тусклым мерцанием и всё. Страшный мертвец сосёт жизнь этого города! Но человек несёт сюда мечту свою и кладёт её к красногранитным ногам мавзолея. Беги, таджик, беги в свой Хульбук, листай обратно страницы истории своего исчезающего народа. Чем глубже назад, тем светлее и жарче, тем сильнее разгорается древнее солнце, опалившее смуглотой тебя и через тысячи тысяч лет. Ты глуп, голоден и жалок, ты жесток, коварен и доверчив, ты пришёл в Москву за добычей, но здесь давно уже нет солнца, здесь только ночные водоотсосы. Знай, глупый дворник, тьмы народов пройдут и канут, но этот город стоять будет! Убиваемый и бессмертный. Унижаемый и надменный. Злопамятный, как старая дева. Недоступный, как весна. Удивительно то, что твой мир канул навек, и вот – мой мир кончается, но кого мне жальче, вот вопрос? За что мы – столь совершенны, ядовито-чувственны, прелестны, но неумолимо рассыпаемся в прах? Но чу! Этот предутренний миг, им владеют лишь дворники и старики… Абсолютная тишина в абсолютной Москве!

Абсолютная тишина.
И вдруг вдалеке, слабый, но манящий зазвучал голос.

ГОЛОС. Паоло… исполни… Паоло… исполни… Паоло… исполни…

ПАОЛО. Древний зов. Но бояться нельзя. Страх их привлечёт и они разорвут.

ПАОЛО задумчиво направляется к своему подъезду.

ШАМШИД. Старик!

ПАОЛО. Чего хочешь, таджик?

ШАМШИД. У тебя есть очаг?

ПАОЛО. Идём.

Шамшид торопливо следует за Паоло.

ШАМШИД (бормочет) Булка есть? Чай есть?

Оба скрываются в подъезде.

Через минуту во двор вбегает отряд вооружённых мужчин. Озираются, выставив перед собой автоматы. И так же молча отступают обратно, во мрак. На чёрное месиво дворового снега ложится золотой квадрат света – зажглось окно в доме Полярников. Тема Города и метели и тревоги нарастающей. и сразу падает тишина и в ней пляска вооружённых мужчин. в полной тишине. всё, как осматривают двор, как ищут кого-то, это пляска в тишине. С топотом и сиплым дыханием.Пляшут, как бешеные, бряцают оружием…

К А Р Т И Н А 2.

Красивая спокойная тема безмятежного уюта. Так жили мы когда-то своими семьями в своих домах в великой сонной империи и были счастливы.
Комната Паоло в Доме Полярников. Паоло отходит от окна, задёрнув оконную штору. Идёт через старинную интеллигентскую комнату: полки с книгами, обшарпанный письменный стол. На потолке лепнина. На столе глобус, на стене карта СССР. В углу комнаты, главная роскошь, всех поражающая – чучело белого медведя.

Шамшид стоит, нависнув над накрытым к чаю столом, зачарован до верху полной сахарницей… кажется, вот-вот потеряет сознание. Тайно кладёт кусочек за пазуху.

ПАОЛО (задёргивая шторы). В сорок первом нам запрещалось зажигать свет, не используя при этом оконные затемнения. Привычка с тех пор. Освещённые окна служили отличной мишенью немецким бомбардировщикам. В 91 я видел красную полосу трассирующей пули. Как будто она все эти годы летела, ещё с той войны и вот, дотащилась. Она шла вдоль этого окна. На уровне глаз. Чаровало. Сил не было отвести лица. Было рукой подать. А я ведь уже столько пожил. Кажется, имел право на мирную жизнь. Но пули у них на нас остались. Их запас на нас.

ШАМШИД. (бормочет по-таджикски) Мешок. Мешки. Много мешков.

Но, как только Паоло отворачивается на минуту,Шамшид вновь быстро крадёт кусок сахара, бросает его за ворот рубахи. И сразу ему намного лучше – румянец заиграл на щеках, глаза мягко заблестели, чёрные волосы завились колечками на шее и висках.

ПАОЛО. Вижу, тебе уже лучше. Вот и славно! Пей чай! Зимняя ночь длинна, но одиноким спешить некуда! Но вернёмся к 90-тым, друг-таджик. По телевизору смотрел взятие Белого Дома. Нравилась стремительность показа – прямой эфир! но звук отставал – вначале реальный взрыв за окном, а потом звук этого, уже канувшего в лету взрыва – на экране. Здесь ведь рукой подать до всего! Такое тут место! Дворник, знай, этот окаянный Дом Полярников в миллиметре от всякой чистой — нечистой власти и в одном поцелуе от яремной жилы великой Родины моей.
Шамшид трёт белоснежную рубаху на груди, тревожно взглядывает на окно.

ШАМШИД (по-таджикски) Мешок. Мешки. Много мешков.

ПАОЛО. (ободряюще) Ободрись, они ушли. Они ничего не заметили. Они даже не очень знают, чего хотят. Здесь на каждого кто-нибудь охотится. Так прочерчен этот город. Все тропы испещрены. Но это не значит, что каждый будет пойман. Смотри веселей! (замечает жадность Шамшида к сахару). Клади сахар. Клади два куска. Клади три. Да вали, сколько хочешь! Ладно уж! Набей карманы! Люблю смотреть, как голодный и замёрзший оживает и приободряется.

ШАМШИД. Набат. Нишалло. Набат. Нишалло. Нишалло!

Шамшид, смеясь, целует сахар, грызёт его белыми зубами. Поёт на таджиксом языке.

ПАОЛО. Вижу, вижу, ты промёрз, ты растерян в чужом городе. Кушай и пей, кушай белую булку и пей огненный сладкий чай. Это и есть счастье. После холода – счастье. Когда кажется – никто тебя не любит. Играй спичкой с великой Вьюгой, не дрогнет никто. Но всмотрись, всмотрись в это мельтешение жизни: вот уж налито тебе, и в кирпично-красное питьё радостно рушится потолок, всем своим смехом- сияньем, размешивай, звеня, сколько хочешь — огоньки только круче завертятся. Ты под оранжевым абажуром, на венском (он вальсирует?) стуле, а миловидная типа Марья Петровна в драконах уж несёт из кухни гору оладушек тебе, смуглый красавец, лихорадочно соображая – то ли нож она получит в спину, то ли корень твоего мужества вонзится ей меж дрожащих лягвей. Но острого, острого она ждёт в свою сдобно-жертвенную тушку! О, ты не знаешь ещё, девственник на что способны зрелые русские женщины. Ведь она только что сдала своего мужа в эНКАВЭДе. Впрочем, не знаешь ты также, на что способно зрелое эНКАВЭДЕ. Но вернёмся к чаю. Точно так же в 41-ом в засекреченной полярой экспедиции. я замерзал до смерти, но всё обошлось –. Меня отогрела самка белого медведя. Спасла от голодной смерти своим молоком. Про неё написала «Правда». Белая потеряла детёныша, и рухнула с нежностью на меня. Это и был мой горячий чай, друг таджик!. Только не спрашивай, что мы искали в том году во льдах крайнего Севера. Это есть государственная тайна. За разглашение – расстрел!!! На веки веков. (лукаво) Тем более, мы не нашли. И тем более – любые веки можно поднять.

ШАМШИД пытается изобразить мешок. Он берёт одеяло с кровати и связывает его, как мешок.

ШАМШИД (по-таджикски) Мешок. Это мешок. (По-русски) Скажи, старик, вот – это что по-твоему?

ПАОЛО. Положи одеяло. Отгадай лучше, что я люблю больше всего на свете? Правильно – я люблю искать обмороженными губами тугие соски в тяжелопахнущей, рыжеватой от потёков мочи шерсти, слышать тяжёлый стук крови в висках и нежный рык матери-медведицы, которую сосут. Потом сладко дрыхнуть носом в мамину пухлую шерсть, а – пускай – мама тушой не надавит на рану в груди и – сквозную, в животе. Носом смажет кровь со снега и в глаза поцелует. Мать моя белая медвежиная оторопь. Знала ведь всё. Взяла ж. Примирилась великодушно медвежьей душой. Такая зверино-снежная мать. Наш лётчик увидел с полярного неба – из-под белого медведя торчат ноги в чёрных ботинках. И, как высшее существо, спас подмятого. Прошил шкуру пулемётом. Рыдал!!! Весь Советский Союз снял шляпу. Восторг единения.

Шамшид рассматривает одеяло.

ШАМШИД. Хорошее одеяло.

ПАОЛО. Последнее. Мне уж за восемьдесят, последняя осьмушка жизни, я его износить не успею. Новое покупать не имеет смысла. Так в магазинах я в одеяльный отдел даже не захожу – время и силы даром не трачу. К полезному тянусь, насущному – носки, мыло детское, горчичники, сигареты «Памир». А спать ложусь — перебираю все его цветочки – хочу последнее одеяло своё помнить наизусть.

ШАМШИД(кивает) Большое дело – одеяло. У меня в деревне был дом. Было восемь стёганых курпачей. Будешь говорить, что я бедный? (осторожно) Скажи, старик, что ты думаешь про мешки?

ПАОЛО. Я про мешки не думаю. Я думаю про одеяло. Тело, некогда буйное и горячее, жадно мчавшее меня по жизни, засыпает – засыпает — засы-па… одеяло знает всё. Каждый всхлип, каждый пук. Одеяло – последний друг человека. Вот я и думаю – как это? – последнее одеяло моей жизни.

ШАМШИД На стенах не было пустого места – сюзани в узорах, ковры. Кошма была на весь пол. Под каждой стеной курпачи. На каждый день свой дастархан! было! Чайный сервиз был. Посуда была разная.. Два кованых судука. Две дочки – два сундука с приданым. У жены коробочка с бусами была. Марджон был у жены такой древний, что в нём кораллы умерли. Дочки английский язык изучали. Будешь говорить, что я бедный? Тебе никто не поверит.

Танец девушек с цветными одеялами –в конце танца им так холодно, что они заворачиваются в эти одеяла, и замирают цветными мешками в тёмных углах комнаты.
Паоло сдёргивает один из восточных курпачей и драпируется в него, как в тогу.
девушка вкрадчиво, липуче, стягивает курпач обратно и уползает с ним в темноту.
Паоло не видит, что обворован, и смешон, стоит в величавой позе – грезит о прошлом величии.

ПАОЛО. Таджик, почему ты не спросишь, что искала наша полярная экспедиция 41 года? Нас даже отпустили с войны ради этого! Ради нас даже построили этот дом, Дом Полярников, чтобы семьи наши жили в условиях повышенного комфорта. По личному проекту товарища Сталина. И – дом до сих пор прелестен, советско-барский, с закутками для прислуги, с ответвлениями гулкими в подъездах, с гордым парадным и продувным чёрным ходом, с групповыми портретами полярников в холлах, с фикусами по углам, с неозначенными нигде комнатками и ниоткуда глядящими узенько хитренько окошками… а в сумерках милого дома застряло эхо напольных часов, а вентиляционные шахты заставляют замирать чистильщика. А недавно здесь под паркетом при евроремонте нувориш из Армении выковырнул ржавый наган. Спроси, спроси про экспедицию! Хотя я не отвечу. Я слово давал генсеку, ослепительному товарищу Сталину. Давал слово молчать, молчание типа тьмы. Чернота и бездна так молчат. Только чуть-чуть мигают рубины кремлёвских звёзд в молчании в этом. Но тот ли он господин, что навеки запечатывает уста нам? Тот ли?! Ух, прямо не знаю! Запотеваю от мыслей. Вот, что мучает меня порой.

Шамшид драпируется в курпач, принимает величавую позу Паоло и неожиданно с восточным мотивом поёт монолог свой по-русски. Девы повыползли из углов и оформляют его пение движениями.

ШАМШИД. Я механизатор. Обслуживал ирригационные системы Канибадамского района. Но системы разрушились. И хлопок поливает дождь. Жена сказала, Шамшид, езжай в Москву, заработай денег. Я и дочки руками собираем хлопок на плантациях с другими таджикскими женщинами и девочками, потому что комбайны тоже разрушились.. Теперь я убираю здесь снег. Летом поеду домой. Спасибо, Паоло. Мне пора. Снова падает снег, когда рассветёт, ЖЭК увидит безупречную белизну двора, заругается, выгонит Шамшида замерзать.

Паоло растроган, ему жаль дворника. он говорит просто.

ПАОЛО. Бери одеяло. Я без него посплю. Здесь центр, здесь отлично топят.

Шамшид берёт одеяло, садится обратно, за стол.

Хорошо-то оно, хорошо, когда есть одеяло. Тем более в такой стране продувной Одно бы пошить такое одеяло, чтоб всю мою зимнюю Родину укрыть, наконец. Я, видишь ли, патриот. Но силы мои на исходе.

ШАМШИД (теребит угол скатерти) Моя жена теперь на Памире Она приедет летом, продавать бусы из индийских камней, здесь у вас на Арбате. На Памире нужны одеяла. Жена кашляет на Памире, ей там холодно. Лёгкие жена застудила не там, не в наших горах, а у вас, под землёй, в московском метро, когда продавала бусы из индийских камней. Теперь кашляет на Памире у родни. Ваш подземный кашель в наших горах гремит. Больше не будет хлопок убирать. Мало платят Раньше я хорошо знал русский язык. Теперь забыл. Ты очень быстро говоришь. Говори медленнее. Какой у тебя хороший дастархан. Это таджикский хлопок.

ПАОЛО. Возьми дастархан. Думай, что всё вернётся.

И Паоло и Шамшид вернулись из своих грёз, они видят друг друга и жалеют друг друга.

ШАМШИД. Не плачь ни про что. Паоло, скажу тебе. Рискую работой, но ты добрый старик, Павел Иванович. и я скажу. В ЖЕКЕ говорят, ты не пускаешь слесаря к себе, а сам течёшь на нижних жильцов. На Зухру-апу течёшь и сына её, чеченского головореза Гыгыза. Не сокращай себе дни жизни, Паоло. Пусти слесаря к трубам своим. Я тебе просто так сказал, я больше ничего не возьму. Ты и так много мне подарил. (Встаёт.)

Паоло боится остаться один со своей тайной.

ПАОЛО. Нет, нет, подожди, Шамшид. Ещё темно. Рассветёт не скоро. Не очень-то тебе можно выходить в тёмный двор. Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь про моих соседей? Что-нибудь весёлое, увлекательное и дикое?

ШАМШИД(вежливо) Зачем? (Ему неинтересны тайны, он бытовой человек, хитрый дворник).

ПАОЛО. Пойми, не могу я сказать тебе, что искала наша экспедиция. Это тайна государственного значения.

ШАМШИД. Про конкретных людей? Про жильцов?

ПАОЛО. Ну да! Ну да!

ШАМШИД. Хорошо. Я должен знать их нравы. Я дворник у них под ногами. Узнать всё равно придётся.

Паоло берёт сигарету и зажигает спичку. Шамшид зачарованно смотрит на огонь.

Тема адского огня, нашей сегодняшней дикой жизни.
Возможно, первые нотки ЗОРОАСТРИЗМА – ведь таджик зороастриец.

Ударный момент, когда Паоло и Таджик бьются одеялами. Танец-битва. У Паоло советское одеяло, а у таджика цветной курпач, и этот танец-битва – он битва двух цивилизаций. Которые обе подыхают.

ПАОЛО. (поводя зажжённой спичкой) «Чтоб вы знали, уроды: химия – первооснова всех знаний человечества».

 

КАРТИНА 3

Московская школа. Кабинет химии.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА, ПЕТЯ, ЛЕНА, ЭЛЕКТРИК

Марья Петровна у стола с ретортами показывает опыты по химии.
Искра от реактива падает на подол её платья и тот начинает медленно тлеть.
Лена и Петя сидят за партами.

Здесь много деловитости,современная московская и дневная школьная жизнь.
Марья Петровна поёт таблицу Менделеева.
Дети изображают элементы (пластически, строят формулы и реакции смешений элементов таблицы) Это красивый, надо бы вообще без иронии, а на «полном серьёзе» с сопением и старанием показать, как реагируют элементы друг на друга в опытах.
Мы тут ещё не знаем, что Марья Петровна тихо и тупо преподаёт детям алхимию, мы на скучном школьном уроке химии….

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Чтоб вы знали, уроды – химия первооснова всех знаний человечества! Химия изучает соки металлов! Соки, это вещества, питающие всю материальную сторону мироздания. Это любой идиот знает. Ну да ладно. К доске пойдёт… Зацепина, что ты так пялишься на меня?

ЛЕНА Я не пялюсь.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА А что же ты делаешь?

ЛЕНА. Не знаю…

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Не смейтесь, дети. (Никто и не смеётся). У Лены Зацепиной папа безработный дальнобойщик, а мама вообще неизвестно где. Лена у нас голодная ходит всю дорогу и сапоги у неё рваные. Она даже читает по складам, очень тупая девочка. И как человек неприятная: в голове туман, в глазах вечная мерзлота. Скоро её отдадут в детдом, а в детдоме, дети, с сиротами такое вытворяют, и пожаловаться некому. Так, Зацепина?

ЛЕНА. Так.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА А ты знаешь, Зацепина, что сирот на органы продают?

ЛЕНА . Знаю.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Знаешь… Так что готовься, Зацепина, никто за тебя не заступится. Советская власть кончилась. И обратной дороги нет! Да шучу я! Хоть бы улыбнулась, хоть из вежливости! Нет, ты кончишь пялиться на меня, а? Что, думаешь, самая красивая? Лазуткин. Петя, скажи, красивая у нас Зацепина?

ПЕТЯ.Зацепина страшная.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. На себя посмотри, Лазуткин. Тихонький, сладенький, сопельки жуёшь, губу до пупа отвесил, а твои товарищи от тебя шарахаются. Как думаешь, кудряш, почему?

ПЕТЯ. Не знаю.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Родители у тебя богатые, а ты сутулый, и шею гнёшь. У тебя что, шея без костей совсем?

ПЕТЯ. Не знаю.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. «Не знаю» – на том свете не зачтётся. Ха-ха-ха! (ржёт своей старой шутке. дети мрачно слушают). Зацепина, ну какого лешего ты пялишься на меня? Только не говори – «не знаю»!

ЛЕНА. На вас платье горит…

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Думаешь, я поверила?

ЛЕНА. Не знаю.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Думаешь, я сморгну? Думаешь, я вниз посмотрю, руками начну хлопать по ногам, крутиться начну сама вокруг себя?

ЛЕНА (тоскуя) Не знаю.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Думаешь, я сдамся? Опыты!!! Лазуткин, быстро повтори мне вчерашний урок!

ПЕТЯ.Аш два эс о четыре плюс натрий о аш получится натрий эс о четыре плюс аш два о!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Опыты! Мне нужны опыты! Повторяем пройденное! Золото добудь!

ПЕТЯ. Я забыл, как!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА Тогда фил. камень, идиотик!

ПЕТЯ. Мы взорвёмся!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Кретин! Смешай элементы и брось, что получится в окно! Смелей, мальчуган, я рядом!

Петя подбегает к столу с препаратами, начинает переливать жидкости по колбам-ретортам. Из колб валит дым, потом густые белые хлопья, сыплются чёрно-красные искры.
Лена же достаёт из-под парты лодочку с парусом и играет ею, гоняя её по парте, как по волнам. Лену застилает то дымом, то густым снегом, то осыпает красными искрами – так она втянута в Петины опыты.

Вылетишь из школы, Зацепина, вылетишь, я говорю! Не сметь застилаться дымом! В метель не заворачиваться! Ручонкой мне там не махай из вьюги, кораблём не кивай! Не искрись, сволочь. Дети, дети, Зацепиной тринадцать лет, а она в игрушки играет! Ты и в тридцать будешь такая же дура?

ЛЕНА. Не знаю. (эту короткую реплику она тоненько спела среди диалога, криков и хаоса)

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Ну почему идиотство такое? Почему облако? Почему парус? Это химия, гадина, пойми, это не речка!

Марья Петровна летит к парте и отнимает кораблик у Лены. Лена в отчаянии рвёт на себе волосы.

ЛЕНА. Это дедино. Деда мне подарил. Мой деда подарил лодочку. Деданька мой.
тут бы хорошо, чтоб лена, как ребёнок и сирота танец и пение. нежное и трогательное, как положено детям, которые любят своих близких. совсем что-то простое. сердечное.

ПЕТЯ (об опытах) Ух ты!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Врёшь, Зацепина, нет у тебя дедушки родного никакого.  Ты в буфете булки обкусанные доедаешь. Ты от голода синяя. Никто об тебе не заплачет. (она ещё допевает тему «мотив» лены, но злобно, извращённо) (учитываем, что Марья Петровна сгорает)

ЛЕНА. Он сгорит, мой корабль.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Ты хоть стихии не путай, дочка лимитчиков. Корабль принадлежит стихии воды.

ЛЕНА. С вашим платьем сгорит. Завоняет. Дедушка обидится, мой Паоло Иванович… нахмурится он.

ПЕТЯ. Получилось!!!

Петя двумя короткими репликами скрепил всю сцену. Он немножко заслоняет Лену от гнева Марьи, но и опытами пленён.

Петя с дымящимся препаратом бежит к окну и бросает его в окно.
Взрыв.
Дым рассеивается. Все в лохмотьях.
На полу догорают взорванные клочья учительского платья.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Я жива. Это такое чудо! Дети, не удивительно ли вам, что все мы живём на этом свете? Да, да, все мы однажды родились, пришли в этот мир и живём, и смотрим друг на друга, разговариваем. Все мы кружимся на круглой нашей милой планете под названием Земля. Под одним солнцем и одной и той же луной. Я после работы, дети, приду домой, окорочков нажарю, в постельку закопаюсь и телевизор включу. Я её даже не застилаю на день! А зачем – это же моё самое любимое место в мире! Я всегда в неё стремлюсь! Всегда и отовсюду! Прибегу, лягу. Стану пальцами ног пошевеливать. Не выразить, дети не выразить этого чуда. Можно только поздравить нас всех. Поздравляю нас всех – мы все родились и живём на этом белом свете. Садись, Лазуткин, два.

Этот бредовый монолог она поёт прекрасным контральто, без единой нотки сарказма. проникновенно и чисто. ангельски. БЕЗ САРКАЗМА!!!

Петя садится на место.
Врывается оборванный ЭЛЕКТРИК.

ЭЛЕКТРИК. Какая падла бомбу кинула?!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Выбирайте выражения, здесь дети.

ЭЛЕКТРИК. Кто меня покалечил? Кто меня напугал?

Видит Марью Петровну пристально, глаза-в-глаза.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Покиньте класс! Вон из класса! Я директору доложу! Я на педсовете вопрос поставлю! Вы урок срываете!

ЭЛКТРИК. А кто гирлянды мне порвал! Я нёс! — здесь сто метров новогодних лампочек. Мне актовый зал украшать, ёлку вам зажигать, а мне — на голову! Из окна из вашего!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да ты сволочь, я посмотрю!

ЭЛЕКТРИК. Если вы будете электриков взрывать, у вас свет погаснет. В обесточенной школе учиться нельзя.

Звонок. В звонке тонкие переливы неземного света. Очень коротко. Но все люди слеповато мигают.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Урок окончен. Все свободны. (Крайне добродушно).

Петя и Лена вопят, расшвыривают стулья и бегут из класса.

(Им вслед) Школьники и школьницы. Мальчики и девочки. Молодость и юность. Надежда и будущее. Голубь и ветка. Голубка и лавр! Вам, дети, жить и развиваться, а нам, взрослым, потихонечку стареть и сдаваться. (смахивает слезу).

Электрик плюёт и уходит.

 

КАРТИНА 4

Двор Дома Полярников. На стене Дома Полярников тускло блестят мемориальные доски полярных лётчиков. Идёт снег.

ЗИНОВИЙ, ПЕТЯ. Позже ЛЕНА. Позже ТАДЖИК.

Зиновий ковыряет гвоздём профиль лётчика на мемориальной доске.
(здесь музыка тревожная, как больное сердце. Но и металл – всё же доску ковыряют).

ЗИНОВИЙ. Паоло, холера.

ПЕТЯ. Папа, ветер.

ЗИНОВИЙ. Лётчик- полярник, почёт ему, а он сволочь и пьяница, это все знают. (царапает).

ПЕТЯ. Папа, прохожие смотрят.

ЗИНОВИЙ. Взятку дал в департаменте. За это его морду на стену прибили. Увековечился, хам. Холера-Паоло.

ПЕТЯ. Папа, прохожие останавливаются. перешёптываются. Могут милицию позвать, мы царапаем мемориальные доски.

ЗИНОВИЙ. Сынка, хочешь стать лётчиком?

ПЕТЯ. Нет.

ЗИНОВИЙ. Совсем не любишь мечтать.

ПЕТЯ. Мне холодно, папа.

ЗИНОВИЙ. Ты прижмись ко мне, сына. От ветра прижмись, от недобрых взглядов косых. Знай, сына, верь отцу, дитёнок, полярных лётчиков не бывает.

ПЕТЯ. Папа, ты меня жмёшь!

ЗИНОВИЙ. Прям щекотно внутри, как я тебя люблю, сынка моя! Так бы вот прям сдавил бы, чтоб хрустнуло! Чтоб какашечки все из тебя выпали, детюнечка сладкая! А вдруг бы ты не родился совсем? Петюня, все есть на свете, а тебя нет. Аж в глазах чернеет. И воет что-то по бокам… Как это – сына моя не родился?! А чё тогда делать? На хрена тогда всё – и мы с Риммой- мамой, и Родина наша, и вся наша беспросветно тяжёлая риэлтерская работа?

ПЕТЯ. Папа, ты намного лучше полярных лётчиков!

На них падает квадрат света из окна Паоло.
Зиновий и Петя, прижавшись друг к другу, смотрят вверх – на окно Паоло.

ЗИНОВИЙ. Не спит, Паоло – холера. Как думаешь, сын, что он сейчас делает?

ПЕТЯ. Гордится собой. Он гордый, папа. Полярные лётчики гордые.

ЗИНОВИЙ. Я так и знал! Холера! А на хрена ему его квартира? Весь почёт позади. А у него сто квадратов – не меньше. А самому жрать нечего. И кашляет так, что во дворе гаражи гремят. Мы его в Капотню в однушку выселим. Мы денег ему предоплатим. Он нам, сына, спасибо скажет.

ПЕТЯ.(С тревогой) Папа, только по-честному, в Капотню. Обещаешь, что по-честному, в Капотню?

ЗИНОВИЙ. Как ты жить-то будешь с таким сердцем? Нельзя всех подряд жалеть! Сынка, в детстве ты над каждой мухой ревел!

Зиновий душит Петю в объятиях.

ПЕТЯ(задыхаясь) Папа… папа… папа…

Входит ЛЕНА ЗАЦЕПИНА. Останавливается и оторопело смотрит на них.
Папа… смотрят. Пусти, папа…

ЗИНОВИЙ. Кто? Кто смотрит?

ПЕТЯ. Вон та вон. Из нашего класса.

Зиновий и Петя смотрят на Лену. Лена – на них.

ЗИНОВИЙ. Однушка-дешёвка. Общая- двадцать два, жилая – 17, санузел совмещённый.

ПЕТЯ.Папа, тише, все думают, что ты депутат. Ты чё уставилась, Зацепина?

Лена, глядит на квадрат оконного света, в котором стоят отец и сын Лазуткины.

ЛЕНА.Вы в свете моего дедушки стоите.

ЗИНОВИЙ. Не понял! Чё она бормочет там?

Петя в беззвучном смехе перегибается пополам.
(на самом деле ему страшно за их общее детство)

ПЕТЯ .Ой, не могу!Умру от смеха ! От неё щекотно в животе! От неё хочется повеситься!

ЗИНОВИЙ. Сволочь какая…

ПЕТЯ. Нет, папа, она дура. Зацепина!

ЛЕНА. Чего тебе, Лазуткин Пётр?

ПЕТЯ. Мы сегодня курицу ели. Жареную.

ЛЕНА. Дай кости.

ПЕТЯ. Там даже мясо осталось!

ЛЕНА. Где? Давай!

ПЕТЯ. Сними трусы, дам кости!

ЛЕНА. Совсем дурак? Они у меня одни! Ты дай так кости!

ПЕТЯ(прячась за Зиновия) Иди отсюда.

ЛЕНА. Лазуткин, дай алгебру списать.

ПЕТЯ. Иди, сказал, отсюда! От тебя тоска.

ЗИНОВИЙ. Погодь, сына, С ними не так надо. Ты их не бойся, сына. Она девочка. Девочкам нельзя грубить. (Лене) Иди, подойди, не бойся.

Лазуткин достаёт красивую гроздь винограда. Подняв руку вверх, медленно вращает гроздь за черенок.

Что, нравится?

ЛЕНА. Я и не боюсь.

ЗИНОВИЙ. Допрыгнешь, получишь.

Лена неуверенно подходит.
ЛЕНА. Как допрыгивать?

ЗИНОВИЙ. Зубами. Без рук!

ЛЕНА(группируется). Начинайте! (как в прыжке с трамплина)

Зиновий вертит гроздь над головой Лены, над самым её носом.
Лена подпрыгивает, пытаясь поймать гроздь зубами. Зиновий всякий раз вовремя отдёргивает руку с виноградом.
Петя азартно повизгивает, закрывая лицо руками.
здесь никакой музыки. здесь хаос вначале. топот хаотичный. но потом переходит чуть ли не в чечётку, где каждый ведёт свою тему.

Из подъезда торопливо выходит ТАДЖИК, начинает скрести снег.

ЗИНОВИЙ. Сынка, сынка, учись, как надо, учись, как надо! А-ть ты, мать твою… Чуть не цапнула, зараза! По швам, сказал, руки!

ПЕТЯ(бормочет) Папа, она поймает. Я боюсь. Она поймает… Я так боюсь!

ЗИНОВИЙ. Не поймает, сынка! Лазуткиных не поймают!

В этот момент Лена ловко вцепляется зубами в виноградную гроздь и, мотнув головой, отрывает большой кусок. С виноградной гроздью в зубах Лена бежит к Дому Полярников и скрывается в подъезде.
Петя горестно визжит. Зиновий глухо матерится.

Паразитка! Цапнула, сволочь, до крови! Все пальцы чуть не откусила! Поймаю, все ноги тебе пообрываю и в жопу вставлю! (Пете) Брысь домой, мать заждалась уже там!

Петя убегает.
Зиновий открывает гараж, вытаскивает из него мешки и ставит их у ног Памятника. Замечает Таджика.

ЗИНОВИЙ. Таджик, тащи!

ТАДЖИК. Запрет.

Страшный и властный вскрик таджика. Но Зиновий не заметил, потому что тупой.

ЗИНОВИЙ. Мешок взял! Закопал! Сразу деньги! Ну?!

ТАДЖИК. Трупы трогать грех!

ЗИНОВИЙ. Где трупы? Это мешки! Очумел, чучмек? Деньги дам! Таньга дам! Сразу дам! Так – месяц скрести будешь, а так к жене на Памир махнёшь!

ТАДЖИК. Я осквернюсь, хозяин. Стихии осквернятся. Хозяин, дай другую работу. (кротко)

ЗИНОВИЙ. Нету другой. Эту сделай.

ТАДЖИК. Не сделаю!!!

ЗИНОВИЙ. Охренел, таджик? Чучмек — декханин! Где ты трупы видишь? Ты хоть знаешь, кто я? Я депутат! Академик! Я полярный лётчик! Мэр Москвы Дружков – моя дядька родной. Родня моя. Дядька мой всю вашу Москву раком поставил. Ты понял, таджик? Мы уссывались, когда Арбат жгли! Мы и сейчас уссываемся. (приплясывает) Морду Москвы перекосили – мы!

ТАДЖИК. Ты дэв?

ЗИНОВИЙ. Без мата, ладно? У меня сынишка. Ребёнка ты моего видел хоть? Ну, а ты – «трупы» говоришь! Жена у меня, Римма. В очках. На хрена я про очки сказал?!

ТАДЖИК. Хозяин, давай, тебя спасу. Верь! Трупы нельзя закапывать. Трупы нужно относить на самый верх дахме, раздевать до гола и оставлять хищным птицам на съедение. Закапывать нельзя. Закапывать грех. Закапывание – скверна. Стихии должны быть чисты. Как и тело. Хозяин, когда ты моешься, ты моешь между пальцами ног?

ЗИНОВИЙ.(помолчав) У вас свои обычаи, у нас свои.

Один мешок начинает пошевеливаться.

ЗИНОВИЙ.(показывает на мешок) Ну, видишь, идиот, видишь теперь-то? Где трупы-то? Трупы же не шевелятся! Сроду трупы не шевелились! Давай, берись, что ли!

Зиновий толкает мешок, тот развязывается. Из него выскакивает МАРЬЯ ПЕТРОВНА, петляя, бежит в подворотню.

Марья Петровна! Какого лешего! Вы куда, Марья Петровна! Вас какая муха-то укусила? Вы ж умная женщина, куда вы? Такого уговору у нас не было! Что вы вырываетесь? Что вы мчитесь — то?

Зиновий бежит за Марьей Петровной. Таджик в страхе смотрит на мешки. Все мешки начинают шевелиться и слепо брести к Таджику, окружают его. Доверчиво – бессильно прислоняются к Таджику. Таджик в страхе убегает.

В начинающейся метели мешки разбредаются по двору.

Но вот во двор вбегает вооружённый отряд. Бойцы по-военному быстро обследуют двор, наставляя автоматы на подозрительные углы и окна, слышны возгласы: «Чисто! Здесь чисто!».
Рваная музыка гимна Российской Федерации. Потом, как в начале. Все бешено мечутся и пляшут в полной тишине.

 

КАРТИНА 5

 

Комната Паоло.

ЛЕНА. Нам по химии сегодня не задали! У нас были практические занятия! Я сегодня ни одной двоечки не получила. Ну что ты уставился?

ПАОЛО. Почему ты такая грубая?

ЛЕНА. Я не грубая! Я замёрзла! Дед! я же сегодня же ни одной двоечки не получила же!! Показать дневник или так поверишь?

ПАОЛО. Поверю.

ЛЕНА. Ты не скажешь, что я тупая?

ПАОЛО. Нет, конечно.

ЛЕНА. Тогда — на! (протягивает виноград).

ПАОЛО. Виноград! (трогает) холодный

ЛЕНА. Сорт «Мускат». (вертит кисть за черенок) Нравится тебе?

ПАОЛО. У тебя цыпки на руках.

ЛЕНА. Ты сюда смотри! Он красавец из юга!

ПАОЛО (машинально поправляет) С юга.

ЛЕНА (послушно) С юга. Я не тупая?

ПАОЛО. Нет.

ЛЕНА. Смотри, дед! Я его тебе на Палашёвке купила. Специально ездила! Для тебя ездила! Битый час выбирала – у них там все столы снегом замело, но я-то нашла!

ПАОЛО.Палашёвский рынок закрылся ещё в прошлом веке.

ЛЕНА. (помолчав) Рядом. Там рядом чёрные продавали. На ящиках. Ты кушай. тебе вкусно?

ПАОЛО. (ест) Вкус тонкий. А как ты вошла?

ЛЕНА. Открыто было. Ты кушай. Мой любимый сорт. Паоло, ты купишь мне коньки?

ПАОЛО. Таджик не закрыл, уходя. Он рассеянный, потому что истощённый. С него спрос невелик. А я-то разиня! Вот разиня! Я должен помнить – нужно очень беречься от нежелательных вторжений. Девочка и замёрзла. Замёрзшая девочка. Позванивает косточками. Чаю бы дать тебе, дитя, да сахар закончился.

ЛЕНА. Ты коньки мне купишь, дед?!

ПАОЛО (очень расстроен) Если проникнут нежелательные гости, последствия будут необратимыми.

ЛЕНА. Коньки же хочу я, дедушка!

ПАОЛО. Фигурные?

ЛЕНА. На фиг! Беговые. «Ножи».

ПАОЛО Девочки любят фигурные.

ЛЕНА. На Патриках буду кататься. На «ножах». Я бегать люблю.. Сверху огоньки, снизу лёд, между ними – я. Деданька, ну пожалуйста! Я уже ждать замучилась!

ПАОЛО А родители? Ты им скажи, они купят!

ЛЕНА. Деда, я тебе говорю! Мне приятнее – от тебя!

ПАОЛО. Я немного растерян.

ЛЕНА. А чё ты растерян-то? Чё тебя растеряло так? Новый год опять скоро! А я опять без коньков! Быстрее надо, деданька мой любименький!

ПАОЛО. Тебе под ёлку родители должны положить коньки. Я так думаю. Нет, я убеждён! Мне даже отсюда видно, как ты сильно хочешь коньки.

ЛЕНА. Мамка ни за что не положит – она боится, что я разобьюсь. А папка – уже разбился.

ПАОЛО. Как разбился? Как он мог разбиться?! Да мы же с ним на прошлой неделе на лестничной клетке курили… мы про Сталина спорили! Он горячился, рубил аргументами. Я отклонял, увещевал его, молодого рабочего.

ЛЕНА. Да хоть про чёрта б вы спорили там, мужики! Папа разбился, а я уже смирилась. Купи коньки, дед!

ПАОЛО. Он ещё кашлял надсадно так, что казалось – лёгкие выплюнет! Мне знаком этот кашель. Это кашель Севера. Нельзя слишком сильно рот разевать, когда вокруг арктический лёд!

ЛЕНА. Можно — нельзя, теперь-то чё говорить. Папы больше нет с нами. А из окон наших дует.

ПАОЛО. Как можно так цинично… Ты лжёшь. Подростки всегда лгут. Подростки легкомысленны и себялюбивы. Подростки яростно верят, что они бессмертны. Поэтому умирают легко. Подростки созданы из огня и снега, поэтому так сгорают легко. Подростки ангелоподобны – следы их ног легче и меньше, чем наши. Подростки бессердечны. Они пусты. Они поют каждой косточкой, каждым завитком своим. Они мстят матерям. Они умеют. Они предчувствую позор и уныние взрослой жизни. Они порываются уйти. Как это можно так спокойно произносить эти слова: «папы больше нет с нами.» Подростки – отличная мишень.

ЛЕНА.(подходит к карте СССР) Вот Уральский Хребет. Вот этот тракт. Папин камаз нашли вот здесь. Под брюхом кабины горел костёр.(вглядывается в карту) Да вон же, вон до сих пор огонёк там. А теперь глянь, дед…

Но Паоло не слушает дальше, он подбегает к карте, он крайне взволнован.

ПАОЛО. Где? Какой огонёк там? Нет. Девочка моя милая! Что у тебя по географии? Эта красная точка означает месторождение благородных металлов.
ЛЕНА. Ты обещал не говорить, что я тупая! Вот, смотри, дедушка мой, на карте твоей всё-всё подробненько обозначено. Глянь — Сюда – сто километров снега…

ПАОЛО(поправляет) Километров.

ЛЕНА(послушно) Километров. И сюда сто километров снега.. И ни одного следочка, никого, ни человечка! Как ты думаешь, Паоло, с нами мой папа после этого или не с нами?

ПАОЛО. Девочка! Я когда-то в арктических снегах замерзал и меня, ты не поверишь – (показала на чучело белого медведя) спасли.

ЛЕНА. Нет, Паоло, это в твоих арктических снах всё сбывается. А мой папа- простой рабочий человек. Он никогда не умел мечтать. Он просто разбился. Жил-жил и разбился.

ПАОЛО. Он умел мечтать. Он верил в Сталина. Я отговаривал – что ты о нём знаешь?! Ты не жил тогда! А он говорил: так холодно и одиноко на Камазе тащиться по дорогам нашей родины. Бывает, говорил мне молодой дальнобойщик – сутки никого не встретишь. Говорил — все дальнобойщики возят на лобовом стекле портрет товарища Сталина. Говорил, устанешь, летишь, и начинает казаться – вот-вот слетишь с пустынных немерянных этих земель. А у товарища Сталина взгляд такой твёрдый. Глянешь на него и тут же проснёшься.

ЛЕНА. (Раскинув руки, обнимает карту СССР) Вот это страна, в которой ты родился?

ПАОЛО. Эта.

ЛЕНА. Ух ты, странища – руки не достают до краёв! (льстиво) Твоя страна большая, моя – маленькая. Подари мне коньки! Ну что тебе, жалко?

ПАОЛО. Разве хорошо попрошайничать?

ЛЕНА. Я же не кушать прошу! Я счастье у тебя прошу, деданька. Мне девочки звонят – пойдём на Патрики на каток? А я — голова болит. А она не болит! Я хочу на Патрики! На каток с лучшей подружкой – хочу! Мороженое на холоде кусать! Хохотать, чтоб слёзы брызнули! И чтоб горло потом заболело. В кроватке с книжкой лежать. И молоко с печеньем. Теперь ты понял хоть?!

ПАОЛО. Скажи хотя бы, как тебя зовут?

Автоматная очередь за окном.
Лена прыгает и бьёт в ладоши. Ей весело. Хватает дневник и бежит из квартиры.

 

КАРТИНА 6

Двор Дома Полярников. Метель.
Бойцы обследуют двор. Лена с раскрытым дневником робко бродит между мужчинами с автоматами. Мешки тем временем тихо, но упорно тащатся за бойцами. Те их вначале не замечают. Наконец один мешок подтащился к бойцу ШКРАБЕ и ласково боднул его под коленки. Бойцу щекотно, он присел.

ШКРАБА. Ай! Да чтоб я сдох! Товарищ майор! Здесь что-то не то! Ой¸ я чую – что-то не то! Объект там стоял! А теперь здесь, он своим ходом притащился! И под жо… типа – в ноги упёрся.

МАЙОР. Прекратить орать, сержант ШКРАБА. Доложите по уставу!

ШКРАБА. Есть доложить по уставу! На обследуемой местности замечен передвигающийся неопознанный объект типа мешок. Да вот же, це он бредёт!

Мешок тем временем убрёл.

Был же! Ушёл.

Лена протягивает дневник Майору.

МАЙОР. Чего тебе, девочка?

ЛЕНА. Дяденька, проверьте мой дневник.

МАЙОР. Не мешай, отойди в сторону.

Подбегают остальные бойцы. Лена поочерёдно протягивает им дневник, но бойцы отмахиваются от неё.

БОЕЦ ШКРАБА. Товарищ майор, всё чисто.

МАЙОР. Ладно. Проверьте те углы!. (Лене) Девочка, чего же тебе надо-то, недосмотренная?

ЛЕНА. Проверьте дневник мой, дяденьки!

МАЙОР. Почему здесь ребёнок? Какого хрена здесь ребёнок без пальто?! У неё на волосах даже снег! Ёжкин кот! ШКРАБА? Козёл! Ночь! Иван!

ШКРАБА. Це я знаю? Це моё дитё? Идём, дивчина! До тех снегов идём!

ШКРАБА отводит Лену на край двора.

ШКРАБА. Стой здесь. А-то командир орёт. Стой, краля. Здесь безопасно.

Тем временем мешки вновь окружили весь отряд, налезают на бойцов.
Борьба отряда и мешков. Автоматные очереди. Возгласы.
Отряд отступает. Майор с автоматом – стреляет, стреляет в воздух — пятится последним.

МАЙОР. Отходите ! Я вас прикрою! (стреляет!)

Уходят.

ЛЕНА. Никто не проверяет мой дневник! Никто не проверяет мой дневник! Никто не проверяет мой дневник!
 

Торжество снежной бури.

КОНЕЦ 1 ДЕЙСТВИЯ.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

КАРТИНА 7

Однокомнатная квартира в «спальном» районе Москвы. В комнате орёт телевизор. Идёт бомбёжка Сектора Газа.
Римма на кухне чадно жарит куриные ножки. Напевает.
Вваливается Марья Петровна.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Вот оно!!!

Римма сильно пугается.

РИММА. Мария Петровна, давайте без нервов…

МАРЬЯ ПЕТРОВНА(указывает на тапки) Вы — вон как! А я тогда — как?!

РИММА. Пожалуйста. Я же не спорю. Всегда можно договориться!

Римма сбрасывает тапки, Марья – надевает.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Я – как чувствовала! Как чувствовала! У меня же – интуиция! (Указывает на халат.) А это?

РИММА. Нате. Я – за взаимное уважение!

Римма снимает халат, Марья надевает.
Римма стоит в пухлых, обвислых, стираных панталонах, руками крест-накрест прикрыв длинную грудь.

РИММА. Марья Петровна! Как учится мой сын?

Марья трясёт дневником у неё перед носом.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Вспомнили, наконец? Аэто вот – что?!

РИММА. Можно посмотреть?

МАРЬЯ. Нужно! Нужно!!! Я вас третью неделю вызываю, а вы не являетесь! Ни одной вашей росписи, что смотрено. Ни одной! Дневник у ребёнка не проверяет никто! Чужой он вам, что ли, чужой?

РИММА. Марья Петровна, мы на работе устаём. С ног валимся. Мы с Зиной работаем, как проклятые!

МАРЬЯ. Все валятся! Все – проклятые! А у вас, тем временем, ребёнок запущенный!

РИММА. (Тычет в дневник). А почему у Пети тройка по химии за полугодие выходит? Он что, по химии хромает?!

МАРЬЯ. Спохватились, мама?А потому он хромает, уважаемая Римма Ильинична, что лодырь ваш Петя, и я его за уши тащу, чтоб на второй год не оставить!

РИММА .(листает дневник)Это мы поспорим… это мы поспорим. Ребёнок городские олимпиады выигрывал, а ему тройку за полугодие… Что-то у нас с вами ничто ни с чем не совпадает, Марья Петровна.

Марья Петровна шумно рушится на стул.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Спорьте — не спорьте, устала я от вас. Бестолковые, равнодушные люди. Только выгода, только нажива. От денег уже совсем с ума посходили А вот у меня, точно, ноги отваливаются. (подумав) Деньгами счастья не купишь!

Марья Петровна остро, обличающее смотрит на Римму, та не выдерживает её взгляда, тушуется.

РИММА. Ради сына, ради Пети, ради мальчика нашего. Чего только не приходится выносить. Образование дадим. Образование детей – лучшее вложение капитала. Вы думаете, мы дома в Испании себе покупаем? Особняки на Рублёвке? Рысаков орловских? «Хаммеры» – «лексусы»?

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да, я так думаю! Мне отвратительно!

РИММА. О, нет! Мы скромно живём. Я смородину с участка вёдрами на дорогах продаю. Я запыляюсь, а я продаю. Тормозят, вонь, гарево, норовят у крестьянки ведро кислятины вырвать из рук. А ей же на эти деньги хлебушка, молока «Мила в деревне», ей сынка прокормить, у неё мальвы и табаки обломала гроза прошлой ночью, у неё фингалы под глазами – звёзды ночью наставили… яблоки воры украли из сада…

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да вы врёте! Вы не крестьянка! Вы – еврейка! Вы в скорняжной мастерской, в подвале сидели, я ж помню: белки, опилки, коробочки с глазами. (тоскует) где то СССР… золотые деньки!

РИММА. Ах, так! Было да сплыло! теперь всё по-новому. Теперь без церемониев!
Я – ради сына. Дети должны жить лучше родителей.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Согласна. Дети – наше будущее. Кроме…

РИММА (перебивает) Мой мальчик получит самое лучшее образование. А это, Мария Петровна, стоит очень больших денег. Мы с Зиной во всём себе отказываем. Посмотрите на меня, какая я стою перед вами… но мне ничего не надо. Зато мой сын станет…

МАРЬЯ ПЕТРОВНА Кем?

РИММА. Обещаете исправить ему оценку по химии?

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Обещаю. Кем?

РИММА Лётчиком-бомбардировщиком.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Тогда ему химия вообще не понадобится!Мимо него– химия!

РИММА. Почему же? Пусть будет!Петя должен быть всесторонне развитым, блестяще образованным человеком! Он на пианино бегло играет! В Мерзляковском училище. Рисует тоже. Пушкина обожает. Я, в принципе, ненавижу военщину, хоть американскую, хоть израильскую, но эти смуглые белозубые лётчики с оливковой кожей, с влажно-тёмными глазами! Петя будет одним из них! Когда они бомбят сектор Газа, я не могу! я – не могу! я просто с ума схожу! Марья Петровна! Марья Петровна, они ангелы гнева, они неотвратимы, как судьба!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Жидкий он у вас. Бесхарактерный какой-то. В глазах паника. Я его хорошо изучила. Мальчик скрытный. Так-то он тихий, а что он там себе думает, не понять. (глубоко горько) Никого он не любит. А тут – такое небо, шуточное ли дело! Я понимаю, вы мать, у вас мечты гордые, вам самое лучшее надо для сыны, но дожить надо. Сколько я их на своём веку видела, таких Петь. Ну и где они? Слесаря и алкоголики. И гитары поломаны.

РИММА. Петю ждёт необыкновенное будущее! Он так выделяется!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Так-то оно так, да всё не просто в этом мире, дорогая вы моя Римма Ильинична!

Врывается ЗИНОВИЙ.

ЗИНОВИЙ. Вот она!!!

РИММА. Зина, только без паники… Всё ещё можно исправить.

ЗИНОВИЙ. Какого хре… чё исправить, Римка, она из мешка вырвалась, как кабан! Испинала меня всего! Как не женщина, как чёрте-кто!

Марья Петровна закрывается стулом.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Это у вас ни один суд не признает!

ЗИНОВИЙ Слыхала? Чувствуешь наглую?!

РИММА. Марья Петровна, давайте спокойно всё обсудим!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Ничего я с вами обсуждать не буду!

РИММА. Ну не будьте вы как ребёнок, Марья Петровна!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Это моя квартира!

РИММА. Я думала, квартира свободна – я была уверена, что квартира свободна!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Как это свободна! Здесь всё моё! Вы хоть в ванную загляните – там бельё в тазу замочено, моё это…

РИММА. Давайте без криков. Без обоюдного оскорбления! Криками мы ничего не решим. Это однушка, общая тридцать пять, жилая семнадцать, кухня – шесть. Правильно?

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Моё это.

ЗИНОВИЙ. У нас у нотариуса всё заверено. Всё чин-чинарём! Вот, сами посмотрите, все печати, все подписи…

МАРЬЯ ПЕТРОВНА.(мечется) Моё это. (Римме) И пахнет моим! Вы вот жарите внаглую, моё на моём, на масле моём — мои же ноги!

РИММА. Да я мясо вообще не ем!!!

ЗИНА.Чё ты её слушаешь, Римка? Она же по-человечески не понимает! По-хорошему не хочет!

Зиновий замахивается мешком. Марья Петровна обороняется стулом.

РИММА. Зина, не нужно грубостей. Марья Петровна, мы опытные риэлтеры, ваша квартира теперь уже наша, и не будем вдаваться в подробности, хорошо?

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. А мне где жить-то теперь? Вы хоть головой-то своей подумали?!

Зиновий подкрадывается к Марье Петровне с раскрытым мешком.
Марья Петровна ловко уворачивается.

РИММА. Прошу вас, будьте реалисткой!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Какие вы, по-настоящему страшные люди!

Зиновий и Римма язвительно улыбнулись и переглянулись.

В это время пережаренные окорочка возгораются, над сковородкой – пламя.
Марья Петровна в порыве отчаяния хватает горящую сковородку и бросает её в окно.

(шепчет) Люди, помогите!

Внизу вопль – попала.

Зиновий и Римма хватают Марью Петровну, засовывают её в мешок.

Врывается обгорелый ЭЛЕКТРИК.

ЭЛЕКТРИК (чудесным героическим тенором) Какая падла сковородень швыранула? Огнём и маслом ошпарили меня?!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА(из мешка) Помогите!

ЭЛЕКТРИК. Какого лешего у вас мешки орут?

РИММА Вы вторглись в чужое личное пространство. Это недопустимо!

ЗИНОВИЙ.. Учти, сынок, я депутат. Мэр Дружков мой родной дядя!

Мешок прыгает, визжит.
Электрик прислушивается, бросается к мешку.

ЭЛЕКТРИК. Я знаю, кто это!

Электрик освобождает Марью Петровну.

Пение. Трио: мешок, Марья Петровна, Электрик. Марья Петровна поёт и за себя и за мешок.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. (орёт) А вы! Опять вы! Вам где находиться – сказано! В школе! Актовый зал украшать гирляндами – завтра Новогодний бал-маскарад. Я докладную напишу, в учебный совет доложу, в конце – концов!

Освобождённая возлюбленная оказалась ужасной Марьей Петровной!
Электрик в ужасе от своей любви.

Электрик убегают. Марья Петровна гонится за ним.

Римма и Зиновий кисло — задумчиво осматриваются.

РИММА руками измеряет размер стен.

РИММА Бросовая квартирёнка. Не стоило и корячиться.

ЗИНОВИЙ А я говорил, я предупреждал. На ней бабла не срубишь, а нервное истощение — хоть сейчас.

 

КАРТИНА 8

Вечерний двор.

ЛЕНА и ПЕТЯ бродят по двору, неуклонно сближаясь.
Наконец останавливаются друг против друга.
ТАДЖИК в центре двора разговаривает сам с собой, кладёт разный хлам в железную бочку. Вокруг бочки стоят сугробы-мешки, вконец обледенелые.

ПЕТЯ. Тебе чего, Зацепина?

ЛЕНА. Ничего. А тебе?

ТАДЖИК (страдая) Хайриниссо.

ПЕТЯ.(Лене) Иди отсюда.

ЛЕНА Ну ладно.

ТАДЖИК. … Хайриниссо.

ПЕТЯ. Стой. Это что?

ЛЕНА. Мой дневник.

ПЕТЯ. Зачем с ним ходишь?

ЛЕНА Никто не проверяет.

ТАДЖИК. Хайриниссо.

Таджик зажигает огонь в бочке.

Дети, привлечённые светом огня, замечают Таджика.
Лена, смутно улыбаясь, подходит к Таджику, робко протягивает ему дневник.
Таджик не смотрит на девочку, тянет руки к огню, страдает.

ПЕТЯ. Он не проверит!

ЛЕНА. Он проверит!

ПЕТЯ. Он по-русски не понимает!

ЛЕНА. Он проверит!

ПЕТЯ. Он таджик!

ЛЕНА. Он проверит!

Лена прыгает, машет дневником у лица Таджика. Тот закрывает лицо руками.

ТАДЖИК. Хайриниссо. Тетрациклин. Смерть на Памире. Денег нет.

ЛЕНА (разочарованно) Не проверил.

ПЕТЯ. Давай в него пуляться!

ЛЕНА. Давай. А как?

Петя отламывает ледышку и запускает ею Таджику в лицо. Тот вскрикивает – лицо в крови.

ТАДЖИК. Хайриниссо, взмоли Заратуштру, вернуть нам Хульбук. О, Хайриниссо, глина и лепет, огонь и вода… о жена, мать моих детей…

ЛЕНА(хохочет) Попал! Попал! Попал!

Вбегает Отряд бойцов во главе с Майором. Наставляют автоматы на все углы двора.

МАЙОР. Отряд, рассредоточиться!

Бойцы разбегаются по двору – автоматы во все стороны.

Шкраба! Установите личности присутствующих!

ШКРАБА. Есть!.

У Шкрабы в руке – фотография.

ШКРАБА подбегает к Таджику, сверяет его лицо со снимком. Не то.
Шкраба замечает Петю и Лену. Подбегает к ним, сверяет их лица с фотографией.

ШКРАБА (разочарован) Да ни, не он это. Ни, товарищ майор, неможно найти его в таком месиве! Кого тут сыщешь – всё поперемешалось — поперепуталось в мире!

МАЙОР. Отставить разговорчики, боец Шкраба!

ШКРАБА Есть отставить, товарищ майор!

МАЙОР. (с тоской) Да где ж его черти носят? Как нам найти его? Он так опасен! Он так опасен! Он представляет собой угрозу национальной безопасности нашего государства! Ладно, отступаем…

Майор и отряд уносятся в ночь.

ПЕТЯ. Какие! Прям, как кони!

ЛЕНА. Это мои друзья!

ПЕТЯ. Врёшь. У тебя нет друзей. И родителей больше нет. Ты давно- давно осталась одна. Поэтому ты жрать всё время хочешь.

ЛЕНА. Я сожгу свой дневник! Я сожгу свой дневник!

Лена бежит к бочке с огнём. Петя прячет лицо в ладони.

ТАДЖИК в трансе над огнём.

ТАДЖИК. (бормочет) Ахура Мазда. Ахура Мазда. Ахура Мазда…

Вдруг вверху открывается золотое окно — льётся заливистый озорной свист.
Лица обитателей двора вспыхивают радостью.

ПЕТЯ —
ЛЕНА — (вместе, звонко) Мальчишка! Лётчик! Паоло!!!
ТАДЖИК —

Свет меркнет и в следующий…

КАРТИНА 9

…миг вспыхивает вновь мириадами разноцветных огоньков вверху – это ЭЛЕКТРИК украшает потолок актового зала новогодними гирляндами.
Посередине пустого зала стоит большая нарядная ёлка.

ЭЛЕКТРИК. Подорвёт она меня. Подорвёт, гадюка. Гюрза просто! Уволюсь от греха. Справим Новый год и уволюсь. Домой умотаю. В Туймазы. Родина меня помнит. По крайней мере, электрики пока ещё везде нужны. А вот учительницы химии –уже остохренели всем.

В зал робко входит ЛЕНА в костюме моркови. Смотрит на потолок.

ЛЕНА. Здравствуйте!

ЭЛЕКТРИК. Здрасьте.

ЛЕНА. Можно уже к ёлке подойти?

ЭЛЕКТРИК. А мне-то что? Я здесь не распоряжаюсь. Я электрик!

ЛЕНА (нежно смеётся) Я думала, вы ангел.

ЭЛЕКТРИК (обижаясь) А ты морковь.

ЛЕНА. Я знаю. Мне выдали. Марья Петровна выдала костюм моркови. Вам нравится? Он шерстяной, я вся согрелась! Даже ушки и ножки! Я из моркови выглядываю на тебя, ангел! Ля-ля-ля!

Лена кружится.
Её маленький танец.
Электрик, помимо своей воли, повторяет все её движения у себя на потолке.

ЭЛЕКТРИК. Да я её ненавижу!

ЛЕНА. Морковь?

ЭЛЕКТРИК. Да Марью вашу Петровну эту!

ЛЕНА Взрослых нельзя ругать.

ЭЛЕКТРИК. Почему это?

ЛЕНА. Они огромные!

ЭЛЕКТРИК. А мне-то что! Я сам взрослый.

ЛЕНА(лукаво) А почему тогда вы на потолке?

Лена чует праздник. Он вот-вот накатит. Лене чует ангелов. Она танцует внизу. Электрик невольно вторит её движениям у себя, наверху.

ЭЛЕКТРИК Я здесь работаю.

ЛЕНА. Почему вокруг вас всё сияет там, наверху?

ЭЛЕКТРИК . Потому что я электрик, что тут непонятного! Я лампочки вкручиваю!

ЛЕНА А почему вы не падаете?

ЭЛЕКТРИК. У меня крючки. Присоски. Приспособления.

ЛЕНА. Как у мухи?

Электрик обиженно молчит.

Ангел, как тебя зовут?

Но Электрик не успевает ответить – в зал вкатывается праздник: школьницы в костюмах снежинок, школьники в костюмах зверей. Среди них Петя в костюме зайца.
Бешеным хороводом они несутся вокруг ёлки.

ЛЕНА Праздник! Он наступил! Он наступил!

Лена бежит вдоль хоровода, во встречном движении. Хоровод закручивается всё быстрее и быстрее, Лена пытается влиться в него, но — руки хороводников намертво сцеплены и Лене не удаётся разорвать круг и влиться в хоровод.
Её отталкивают, она падает.

Хоровод продолжает кружиться.

ЭЛЕКТРИК Вадик. Имя мне Вадик. За последние двадцать лет ни один не спросил, как моё имя. Ни один не поинтересовался! В детстве – по фамилии, а после детства – сразу Электрик.

Ряженые школьники наконец замечают лежащую Лену.

МАЛЬЧИК-ЗВЕРЬ Звери , морковь!

ДЕВОЧКА-СНЕГ. Снег, заметём!

Хоровод размыкается и цепочкой течёт к Лене, окружает её и вновь заверчивается в беге. ЛЕНА внутри круга, она поднимается, бросается то к одному, то к другому ребёнку, ей хочется влиться в праздник. Но ряженые отталкивают её и бросают от одной стороны круга к другой.

ЛЕНА. С тобой весело, Волк!

Толкают. Летит.

С тобой весело, Медведь!

Толкают. Летит.

Кабан, ты красавец!

Толкают. Летит.

Снежинки-снежинки, подружки-сестрички!

ЭЛЕКТРИК. Вадик – это моё имя.

ЛЕНА. Волки-лисицы-медведи –кабаны – вы звери лесные, а вы снежинки – раз-два-три, здесь целая вьюга. Мне весело!

ЭЛЕКТРИК. В Туймазы поеду я, утром пойду по улице, кто-нибудь окликнет: «Вадик! Ты?!»

Короткое сольное пение Электрика и его воздушный танец.

Лена тем временем замечает Петю в костюме Зайца.

ЛЕНА. Заяц, ты Пётр Лазуткин!

Мгновенно всё замирает.
Слышно только шебаршанье Электрика под потолком.
Хоровод распадается на группы школьников, те снимают маски –разгорячённые лица милых детей. Разбредаются по залу, тихо и прилично переговариваясь.

В масках только ЛЕНА и ПЕТЯ. Они в центре зала одни.

ПЕТЯ (шипит) Остань, дура несчастная! Что ты ко мне прицепилась, ну что?

ЛЕНА. Да я сейчас не Лена никакая, я Морковь. А ты Заяц. У нас же праздник. Ты должен меня съесть!

ПЕТЯ (шипит) Тупая. Зацепина, ты тупая.

ЭЛЕКТРИК. А я скажу ему – здорово. Вот, из Москвы вернулся. Домой. Осесть решил. Дома, в Туймазах..

ЛЕНА. Давай, потанцуем?

ПЕТЯ. Сволочь. Ты сволочь, Зацепина. Из-за тебя со мной никто не общается. Потому что ты идиотка.

ЛЕНА. Новый год наступает для всех!

ПЕТЯ. О, я просто не могу! Меня сейчас вырвет от тебя! Я умираю от смеха!

Начинают бить часы. Огни под потолком мигают. Входит МАРЬЯ ПЕТРОВНА в костюме Деда Мороза – за спиной мешок.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА (праздничным голосом) Здравствуйте, дети! Вот и наступил Новый год! Пришла пора раздачи подарков!

Школьники шумно окружают её.
Марья Петровна раздаёт подарки.

ПЕТЯ. Это Дедушка Мороз. Он подарки нам принёс!

ЛЕНА. Не ходи. Что-то случится. Я чувствую.

ПЕТЯ. Ты не умеешь чувствовать, ты тупая! Тебе завидно, что Дед Мороз раздаёт детям подарки. (кричит) Дед Мороз, я здесь!

Петя бросается к МАРЬЕ ПЕТРОВНЕ.

ЭЛЕКТРИК (Лене) Нормальное имя. Не хуже других. Приятное на слух – Вадик.

ЛЕНА (Электрику) Этот мальчик, этот Петя, он же, как маленький, он всё ещё верит в Деда Мороза… А я-то знаю, из Деда Мороза может выпрыгнуть такое… такое!

ЭЛЕКТРИК Вадик – это я.

Все школьники тем временем убежали.
Марья Петровна раскрывает мешок, шарит в нём.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. А какой же ты хочешь подарок, заяц мой серый?

ПЕТЯ (робко) Я не знаю.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Опять это «не знаю»? «Не знаю» – самый простой ответ! Все дети хотят подарки. Это – суть детей – ждут подарков, пока не вырастут. Ну, заяц? Смелее!

Петя пятится.

ПЕТЯ. Мои родители вносили деньги на подарки. Или не надо. Нет, не надо подарков!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Отступать уже некуда, заяц Лазуткин! Знаешь ведь, моё к тебе отношение – особенное, Петя.

ПЕТЯ пятится.

ПЕТЯ. Дед Мороз, кто ты?

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Я твой подарок, Петя. Вот – кто я!

Марья Петровна распахивает красную шубу Деда Мороза и Петя видит – под шубой голая, страшная, вздутая, старая Марья Петровна.

Здесь оказалось, что под потолком у Электрика вовсе не потолок, а ледяные глыбы, мног раз пробитые огнями. Глыбы сдвигаются, идут трещинами.

ПЕТЯ. Я больше не хочу. Я этого не могу больше. Я не буду!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА (наступает) Погибель моя. Счастье моё сладкое! Сопелька моя горькая. Кровинка!

Марья Петровна втягивает Петю в свою шубу и запахивает полы шубы.

Сбылось. Прилипни навсегда!

ПЕТЯ (бьётся под шубой) Помогите!

ЛЕНА. Дед Мороз какой-то не такой! Дед Мороз какой-то не такой! И куда делся Заяц Лазуткин? Ангел Вадик, ты не видел?

ЭЛЕКТРИК. А фамилия моя Сёмкин. Вадик Сёмкин я. Сами мы – Туймазинские. С Башкорстана мы.

Электрик уже и сам не верит, что он Вадик. Он теперь единственный, кто сдерживает ледяные глыбы, распялив тельце своё по ходу их трещин.

Лена подбегает к Марье Петровне и сдирает с неё ватную бороду.

ЛЕНА. Дед Мороз, я тебя знаю!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Тебе не полагается подарков, на тебя не рассчитано, паршивка Зацепина! Тебя в списках нет, гадина!

Но Лена раздирает красную шубу и вытягивает из неё рыдающего Петра.
Пётр грубо толкает Лену в грудь.

ПЕТЯ. Отстаньте все! Проклятые!

Петя рыдая, бежит из зала.

ЛЕНА.О, Петя, о, не убегай! Праздник ещё не закончился!

Лена бежит за ним.

ЭЛЕКТРИК. Ну всё! Вхожу в пике!

Электрик срывается с потолка на гирлянде из огоньков, пролетает по залу и сшибает Марью Петровну с ног. Но тут же с ужасом отпрыгивает в сторону.

Маняша, да что с тобой?!

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Да сколько же это продолжаться-то может, а? Теперь он на меня с потолка прыгает! И ещё дурачка из себя строит! Глазами тут моргает, кретин! Мне на педсовете доложить на вас? В Министерство написать наконец? Заявить, куда следует?

ЭЛЕКТРИК. Да вы совсем, что ли? Вы же рожаете!!!

Марья Петровна издаёт долгий протяжный рёв. От этого рёва разноцветные лампочки на потолке цепочками – взрываются. Свет медленно меркнет. Вместе с этим голос Марьи Петровны становится всё выше, моложе и нежнее, становится девичьим и уже в полном мраке переходит в крик новорожденного младенца.

КАРТИНА 10.

Ночной двор.
В центре двора догорает огонь в бочке. В его бликах видно, что мешки оттаяли и слабо пошевеливаются.

Петляя, вбегает МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Озирается. К груди она прижимает свёрток.

МАРЬЯ ПЕТРОВНА. Вы – так, а я – так. Вы думали – вы самые умные? А есть и поумнее вас. Есть и поумнее! Разбомбили всё моё – постельку мою, окорочка. Я никому не мешала, я жила в своё удовольствие, я по средствам жила. Я на балконе помидоры выращивала! Накидки для настольных ламп вязала! Внучку вам родила. Сама! Но вы никогда не узнаете про внучку! Никогда! Я сама удивилась. Но она – вот она. Она не сон, она – реальный плод любви моей и Петиной. Но – не вам! Не вам! Жестокосердные! Алчные! Корыстные! Вы – всё моё разбомбили! (здесь речитатив как в первом монологе Паоло, с ударенями на отдельные слова, пародия на монолог паоло)

Марья Петровна кладёт свёрток к изножию памятника Гоголю.

На, Гоголь. Возьми себе. Это тебе. От меня. Тебе всё время что-нибудь приносят. Ты это любишь. Тебе всегда мало. Это — моё. Было моё, стало твоё. Укрой её своим пальто. Ну, ты там сам знаешь, как и что там у вас в этих ваших высших сферах. Я на экскурсии из школы ни разу к тебе не приходила с букетами. Но ты-то в центре живёшь, а я – в Медведково, мне после работы на метро полтора часа и в конце ноги отваливаются. Теперь на — вместо букета возьми эту девочку-младенца. Я всю жизнь про тебя думала, Гоголь. Незаметно для себя. По бокам головы моей роились огненные мушки. Я обратилась к окулисту. Окулист мне сказал, это у вас не огненные мушки, это Гоголь. (свёртку) Прощай, мелкое, кровное чадо Лазуткиных. Прощай, неожиданная дочка, ты из меня выпала внезапно, живи поэтому в ногах у Гоголя. Прощай и ты, Москва-гармонь! Я еду в Туймазы! И это решено. Меня позвал один человек. Его зовут на букву «В». У нас с ним чисто дружеские, высоко духовные отношения. (Памятнику) И это не твоё дело! У них там, на Туймазинской электростанции им требуется ласковая техничка. Не останавливайте меня! Не останавливайте меня! Не ворочайте вы меня назад!!!

Марья Петровна убегает. И тут же входит ЛЕНА. В руках у неё дневник.

ЛЕНА. (в пространство) Кто-нибудь хочет проверить мой дневник?

Лена видит свёрток у подножия памятника, бросается к нему.

Еда!

Лена разворачивает свёрток – видит младенца. Младенец плачет. Лена смеётся.

Ты – настоящая! Ты – мне? Для меня? Я знаю, как кормят детей! Я умею!

Лена раскрывает грудь и прижимает к ней младенца. Убаюкивает его.

Не получается! Надо подрезать.

Лена надрезает грудь и вновь прикладывает младенца к груди.

Кровь станет молоком. Кровь станет молоком. Сосёт! Доченька моя!

Во двор вбегают Лазуткины ЗИНОВИЙ и РИММА.

РИММА. Петя!

ЗИНОВИЙ. Пётр!

РИММА Петя!

ЗИНОВИЙ. Пётр!

Видят Лену, бросаются к ней.

ЛЕНА. На вас пальто Марьи Петровны!

РИММА (прячется за Зиновия) Моё это…

ЗИНОВИЙ. Морду ей набить и все дела!

ЛЕНА. Да мне же нравится! Вам идёт зелёное. К лицу идёт.

РИММА. Правда?

Римма застенчиво кружится, показывая пальто.

Ноское!

ЗИНОВИЙ. Это наше пальто. Я его сам покупал. Жене на день рождения.

Супруги пластикой и танцем с пальто показывают, какие они неразрывные половинки. Хвастаются крепкой семьёй перед сироткой.

ЛЕНА. Нет. Пальто Марьи Петровны!

Римма опять прячется за Зиновия.

ЗИНОВИЙ. Докажи!

ЛЕНА. Та вон дыра на животе, она оттого, что Марья Петровна пролила на себя серную кислоту. Это было в тот вторник.

ЗИНОВИЙ. Прибить её, Рим?

РИММА. Ну зачем сразу грубости, Зина? (Лене) Пальто я взяла поносить.

ЛЕНА. Вам идёт, очень-очень идёт!

РИММА.Девочка, ты нашего мальчика не видела? Мы потеряли сына.

ЛЕНА. А я – вот! Смотрите, моя дочка!

ЗИНОВИЙ Где ты взяла-то её, шалава малолетняя!

РИММА Что творится, что творится, скоро на улицу нельзя будет выйти!(осторожно) Кто тебя… От кого у тебя ребёночек, девочка?

Лена показывает на памятник.

ЛЕНА. От него. Вам нравится моя дочка?

ЗИНОВИЙ. Римка, что я ненавижу, так это разврат. Я б таких давил. Вместе с приплодом. Хоть бы ты людей постыдилась, малолетка растленная!

РИММА Зина, без грубостей! Не люблю я грубости! Девочка, ты ведь знаешь Петю Лазуткина? Мы его родители. Мы его ищем. Сразу после нового года наш мальчик, наш сын пропал! А скоро ведь крещенские морозы!

ЛЕНА. Я за ним бежала, бежала, до самого до нашего дома Полярников. Но внезапно начался сильный буран и Петю замело. И больше я его не видела. Никогда. Мне жаль.

ЗИНОВИЙ. Найду, ремнём отхожу по жопе, чтоб родители больше не убивались бы!

ЛЕНА.(указывает куда-то за их спины) Начинается. Синоптики предупреждали. Сейчас закружит, завертит и видимость станет нулевая. Пора расходиться по домам.

И вот блеснуло на миг за домами северное сияние, и выбежала первая старуха в белой балетной пачке. Прячется до поры в переулке.

ЗИНОВИЙ. У тебя больше нет дома. Иди, куда хочешь.

Первая старуха затанцевала на краю их зрения, её обвивает метель. Герои её, до поры, не замечают.

РИММА. Зина, без грубостей. Она всё-таки мать. На, тебе, девочка, булочку.

Но Лена испуганно пятится от Лазуткиных. Прячется в сень Памятника. Она видит — за спинами Лазуткиных мешки полопались и из них выпорхнули СТАРУХИ в балетных пачках. Старухи бормочут: «Отдай квартиру, обманщик-риэлтер!» Старухи кружатся метельно — вьюжно. Бросаются на Римму и Зиновия и уволакивают их в подворотню.

Старухи в пачках, освобождённые из мешков, их зимний танец страшной убивающей зимы.
Метель вьётся, кружится, воет, бросается к ногам Лены.

ЛЕНА Синоптики предупреждали.

Входит Петя, он еле волочит ноги. Замечает Лену и, поражённый, замирает. Лена надменно проходит мимо.

Метель, приручённая, серебряной струйкой вьётся у её ноги.

ПЕТЯ. Зацепина.

Лена не отвечает.

Лена.

ЛЕНА Ну что тебе?

ПЕТЯ Ты что? Ты красивая?

ЛЕНА. Не знаю. А ты?

ПЕТЯ. Я себе отрезал это. Это место.

ЛЕНА (смотрит на живот Пети). У тебя там штаны мокрые. Это кровь ?

ПЕТЯ. Зато она меня больше не тронет. Не станет всовывать меня в себя, как сумасшедшая! В дыры свои бездонные. Соскользнёт с меня. Зацепиться-то не за что! Не ухватить меня! Я теперь гладкий и ровный, как баклажан!

Проносятся под небом над домами Электрик с Марьей Петровной в обнимку, с ликующим криком: «В Туймазы!!!»
Дети их не видят, детей милосердно заслоняет метель.

ЛЕНА(тепло) Баклажанчик. Мне нравится.

ПЕТЯ. Сам в себе – а наружу – ничего!

ЛЕНА Снаружи – много взрослых! Взрослые – огромные.

ПЕТЯ Взрослые – бездонные. Меня воняет ею. От меня она прёт. Отмыться – никак. От неё – столько запахов плохих. Столько жидкостей и столько разных звуков. Она разрослась вокруг меня, как электрическое облако. Я – шагу без неё! Я боялся всё время. Марья Петровна, под предлогом химических опытов, оставляла меня после уроков, и, заперев в лаборантской, отбирала мои трусы и вертела меня, как хотела.

ЛЕНА.(рассеянно-холодно). Бедный. Как ты мучился, как ты мучился. (порывается уйти).

ПЕТЯ. Взрывала, хохотала. Никто не мог её остановить. Какой из меня лётчик после этого? А мама и папа надеются!

ЛЕНА (важно) Вот я – мама. Видишь, у меня есть дочка.

ПЕТЯ. Дай подержать?

ЛЕНА. Нет. Это моя дочка.

Лена хочет уйти, но Петя тащится за ней.

ПЕТЯ. Лена, не уходи, пожалуйста.

ЛЕНА. Почему?

ПЕТЯ Не знаю.

ЛЕНА. Ну хорошо. Постою с тобой. Только не шуми, моя дочка заснула. (напевает колыбельную).

ПЕТЯ. Лена, ты, правда, красивая?

ЛЕНА. (равнодушно) Не знаю.

Вбегает сержант ШКРАБА с фотографией. Рыскает по двору.

ПЕТЯ. Твою квартиру мои родители забрали. Они риэлтеры. Они копят деньги мне на образование.

ЛЕНА Ну и пусть.

ПЕТЯ А где же ты будешь жить с дочкой?

ЛЕНА Не знаю.

ПЕТЯ. Можно, я буду твоим мужем?

ЛЕНА Зачем?

ПЕТЯ Мы будем вместе. Всю жизнь. Ты, я. и дочка.

ЛЕНА Отец, мать и дочка.

Танцуют. Шкраба их как будто и не видит. Для него двор пустой, только в глаза ему забивается снег.

ПЕТЯ Дай посмотреть.

Петя смотрит.

А как мы её назовём?

ЛЕНА (любуясь дочкой) А назовём мы её Марья Петровна…

ПЕТЯ. Зачем?!!

ЛЕНА. Она самая умная, самая сильная, самая добрая в мире. Я так мечтала, чтоб она стала моей мамой! А стала – моей дочкой.

Шкраба дотошно обследует всё пространство, неуклонно приближаясь к детям. вот-вот наткнётся на них, и в этом большая опасность для них. Но вот Старуха в рваной после драки пачке бросается к Шкрабе и затанцовывает его до полусмерти, а дети продолжают свой разговор.

ПЕТЯ. Тогда и моей. Нашей.

ЛЕНА. Нашей. Раз мы муж и жена.

ПЕТЯ. Раз мы муж и жена.

Дети с младенцем взбираются на постамент Памятника и вся группа становится ледяной и прекрасной.

Старуха отваливается от Шкрабы. и он утыкается в мемориальную доску на стене.
Сержант Шкраба сверяет фото с бронзовым профилем ПАОЛО на мемориальной доске.

ШКРАБА.Це ж вот же он! Як я не заметил раньше? Он это! Вот ты где сховался, гнида! (кричит) Товарищ майор, нашёл! Я его нашёл!

Вспыхивает, вспыхивает вспыхивает над домами северное сияние.
И гаснет. И замирает всё. Будничная зимняя ночь.

ЭПИЛОГ.

Квартира Паоло.

Паоло расхаживает по комнате. Таджик спит, уронив голову на стол.
Паоло трогает чайник.

ПАОЛО. Чайник остыл. Но – ставить новый времени нет. Итак, они стали жить вместе – девственница, младенец и кастрат. Мне жаль, таджик, что не дослушал ты до конца историю моих соседей. Но – пора!

Паоло осторожно теребит Таджика за плечо. Тот вскакивает, ошалело вертит головой, спросонья не понимая, где он находится.

ТАДЖИК. Снег чистить! ЖЭК заругается!

ПАОЛО. Тс-сс… Скоро сюда придут. Нужно успеть. Помоги.

ТАДЖИК. Пусти меня, старик. Меня уволят! Я деньги отправляю на Памир…

ПАОЛО. Молчи!

Паоло запускает руку в брюхо чучела белого медведя и достаёт рулон прозрачной кальки.

Помоги.

Паоло и Таджик разворачивают рулон – на нём проступают какие-то контуры.

Теперь – сюда.

Паоло и Таджик прикладывают кальку к карте СССР , та сливается с калькой и – ярко, прекрасно засияла небывалая страна.

ТАДЖИК (молитвенно) Хульбук!

ПАОЛО.О нет, друг, ещё дальше! Хульбук – мальчишка по сравнению с этой страной! Да, я нашёл её! Я нашёл её в 41 году, когда весь мир рушил и бомбил себя – я увидел из своего самолёта – в арктических льдах её – Гиперборею! Праматерь всех цивилизаций! Туда, откуда вышли наши с тобой пра-предки – древние арии, брат-таджик!

ТАДЖИК. Ты знаешь путь, Паоло?

ПАОЛО. Я знаю путь, Таджик! Я начертил эту карту и стал ждать. Только слившись с картой недавно умершего государства, она могла указать путь в Гиперборею. И вот это государство умерло. Путь был открыт. Но один я не мог, я боялся сойти с ума в бескрайних полярных льдах, Мне нужен был товарищ, тот, что благоразумно прячет кусочки сахара на груди, зная, как пригодятся они в ледяных скитаниях. И ты пришёл, огнепоклонник. Во льдах твой огонь нас спасёт. Твой огонь и сахар. Ты готов, брат?

ТАДЖИК. Я готов, брат.

Таджик снимает с себя оранжевую куртку дворника и остаётся в белоснежных одеждах зороастрийца.

Паоло прислушивается.

ПАОЛО. Они идут. Им не нужна Гиперборея. Истина, которую она хранит не нужна! Им нужно тайное оружие гиперборейцев. Власть над миром нужна им. Как будто этот мир можно удержать в руках. Они думают, что я нашёл такое оружие.

В дверь звонят. Потом стучат.

Они боятся, что я сотру этот мир. Но мне не нужен их мир. И мне не нужна власть. Мне нужен только один этот город.

В дверь ломятся.

Паоло берёт Таджика за руку и подводит к чучелу белого медведя.

Гиперборея, как шкура моей матери – белой медведицы, она вберёт в себя этот город и спрячет его навсегда, навсегда. Никто никогда его не найдёт! Лишь случайный лётчик будет видеть его иногда дрейфующим среди арктических льдов, мерцающим своими алыми звёздами, звенящим призрачными колоколами. Но никто не поверит лётчику. Полярное сумасшествие, мереченье, вот удел этого лётчика. Постепенно этот город забудут. Он сотрётся из памяти народов, как прекрасная и страшная сказка. Вперёд, Таджик! Домой, таджик!

Дверь выламывают. И в тот же миг Паоло, а следом Таджик входят в чучело белого медведя, исчезают в нём.

Врывается Отряд.

ШКРАБА. Товарищ майор. Чайник тёплый! Они где-то здесь!

БОЕЦ. Товарищ майор, вот…

Боец протягивает Майору куртку таджика.

МАЙОР. (читает) РЭУ-5. Да. Какое пугающее одиночество.

Бойцы обыскивают комнату, заглядывают под кровать… Осматривают чучело.

Майор равнодушно осматривает карту СССР.

Он грезил прошлым. Отживший старик.

ШКРАБА. Да товарищ майор, да брехня всё это! Ну не может такого быть, что какой-то полярный лётчик, нашёл тайное оружие Гипербореев. Тем более, он уже хрен старый. Уже не соображает ничего. (О чучеле) Зверя такого дома держит! Он того – башкой подвинутый! Да если б он нашёл, он бы разве так жил? У него ж ничего нету, все вещи старые, Зверь и тот молью поеденный. Да нет, товарищ майор, вы даже не расстраивайтесь. Ничего он не нашёл. Нашёл бы, давно бы уже все узнали про это! Сказалось бы!

МАЙОР. Тайное оружие гипербореев способно уничтожить не только нашу державу, не только планету, но и всю вселенную! Если этот Паоло озлобленный, обиженный, эгоистичный человек, ведь ему приходятся жить на крошечную пенсию, всеми забытым и заброшенным, вот, единственный друг – дворник… Одинокие люди часто дружат с дворниками. А ведь он, этот полярный лётчик, верой и правдой служил своей Родине, Герой Советского Союза, Кавалер ордена Сталина, Кавалер ордена Ленина, Кавалер… да что их перечислять – ни почестей, ни славы, лишь никому не нужная табличка на стене дома… По-человечески мне его жаль, но, товарищи, мы стоим на страже государственной безопасности нашей страны. Мы не можем поддаваться эмоциям. Если в руках такого безумца оружие гиперборейцев, мне страшно подумать, как он распорядится этим оружием.

Бойцы заканчивают осмотр комнаты.

ШКРАБА (дурашливо) Ну нету ж его нигде! Может он в окно улетел совсем?

Шкраба идёт к окну, но Майор властно останавливает его.

МАЙОР. Отставить, боец Шкраба! Отойдите от окна. Я сам.

Шкраба неохотно отходит.
Майор решительно подходит к окну, и, секунду помедлив, отдёргивает штору. Смотрит в ночь.
Потом оборачивается к своим товарищам, страшно бледный .

Он сделал это! Проклятый лётчик! Сделал! Он забрал с собой Москву!

И тут же весь мир рушится вокруг группы вооружённых людей и с неба валятся ледяные глыбы, те, которые дали трещину ещё в актовом зале школы. Но, долетая до земли… хотя нет и земли больше, долетая до той точки, где ютятся товарищи бойцы (а их пытается укрыть, спасти храбрец Майор,) эти ледяных мегаглыбы рассыпаются в пыль и хлещут на людей уже сплошным серебряным потоком.

ЗАНАВЕС.

28 марта 2009 г.

Николай Коляда

ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕ

Маленькая комедия в одном действии

 

Ольге Аросевой

 

Действующие лица:

ВЕРА ИВАНОВНА — актриса, 65 лет

НИНА СЕРГЕЕВНА — бывшая актриса, ныне суфлер, 65 лет

 

В репетиционном зале старого театра, на последнем пятом этаже.

 

Весна. Понедельник. Выходной день в театре.  

В репетиционном зале полумрак. Большая эта комната расположена на последнем, пятом этаже театра, в самом захолустном и неприглядном месте. Сюда работники театра сносят все, что не нужно: все старые декорации, весь ненужный реквизит.

Вот на тарелке большой поросенок из папье-маше, краска с него слезла и поросенок выглядит, как кучка грязи.  

Вот старая пальма пластмассовая, в кадушке.  

Вот венки похоронные, штук десять, в угол свалены.  

Вот в мешках листья пластмассовые, красно-желтые.  

В углу сундук стоит, он раскрыт, в сундук свалена куча старых костюмов - позолота с обшлагов мундиров выглядывает. Стоят два манекена, на них фраки, побитые молью. От стенки к стенке протянута веревка бельевая, на ней на плечиках (сушатся будто) разные костюмы висят - сюртуки и платья кружевные, а на прищепках – носки, майки, брюки, юбки. В углу ширма с китайскими птицами стоит.

По периметру репзала стоит штук тридцать разномастных стульев и кресел: на каких-то ещё можно сидеть, а на других – уже нет, у них ножки подломились. На стенках развешены старые фотографии в рамочках – штук пятьдесят. На фотографиях (сразу видно) – артисты: все как один ручку к подбородку сделали и томно глядят в объектив фотоаппарата, как и положено артистам. Видно, из фойе театра старые фотографии в репзал перенесли – не выкидывать же.

Ещё тут какая-то дряхлая лесенка, ещё канаты висят над залом, несколько прожекторов болтаются справа и слева. Ещё – маленький занавес, маленькие кулисы: такой крохотный обветшалый театрик.  

За окном - строится новый дом, кран туда-сюда что-то возит.

В репзале за столом сидит ВЕРА ИВАНОВНА. Поправляет прическу. Перед ней папка с бумагами. Напротив сидит и курит, кривя губы, НИНА СЕРГЕЕВНА, дышит тяжело, только вошла. У её ног два огромных чемодана.  

Обоим дамам за шестьдесят, но они не распутёхи, обе чего-то с утра пораньше прихорошились. Нина Сергеевна вообще по-спортивному - в брюках, молодится. Вера Ивановна в темном платье с брошью, на плечах у нее изысканная сиреневая ажурная шаль.

Между Верой Ивановной и Ниной Сергеевной на столе стоит маленький переносной магнитофон.

НИНА СЕРГЕЕВНА (трясёт ногой).   Только не надо, не надо, не надо передо мной изображать всё такое в каждом движении и в слове: «Я такая мудрая-премудрая, я прожила жизнь и – сейчас, сейчас, секундочку: я всех вас научу вот сейчас, как надо жить». Не надо. Не вопрос.

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  И не собиралась.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Не собирайся. Не надо, не надо.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Что в чемоданах?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Что надо.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Куда ты это припёрла? Переезжаешь? Что там?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Переезжаю. Сюда. В ваш гадюшник.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Он такой же мой, как и твой. Куда ты это припёрла?

НИНА СЕРГЕЕВНА (вдруг стукнула ладонью по столу так, что «бычки» в пепельнице подскочили).   А куда девать барахло, которое нужно отнести на помойку?! Не вопрос куда – к вам, в театр!

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чего ты на меня орёшь? Ты чего-то не с той ноги, кума, пошла плясать.

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Никто не орёт. Надо делать ревизию. Не выкинуть же. Пусть лежит тут. В репзале. Раз тут у вас общая помойка. Раз у вас тут такая - чхинчхапура.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Не у вас, а у нас.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос: у вас. Я посторонняя. Я не нужна тут. Ещё месяц-другой – и свалю вообще. Я тут временно.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Временно-беременна.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что ж, Вера Ивановна, милочка моя: надо жить, как набежит.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты, милочка моя Нина Сергеевна, тут пропахала 45 лет. Как и я.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Пропахала. (Пауза).   Точнее: не пахала я. Не пахала!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Пахала, пахала.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нет, не пахала! А промучалась я с вами! Жизнь загубили!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Оно пахнет плесенью.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Кто?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Твоё добро в чемоданах пахнет плесенью. Прям слышно.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Я известный заплесневелый мхом пенёк. Это от вас пахнет вкусно и борщом. А от меня – плесенью. Это от вас пахнет. А от меня – воняет.

ВЕРА ИВАНОВНА.  На колу - мочало, начинай - сначала. Как много слов.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Всё сказала? Зачем звала? Я пошла.

Нина Сергеевна встала, стоит гордо, высоко закинув голову, сложив руки на животе.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Не играй Марию Стюарт на эшафоте. Тебе не идёт.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Я знаю, что мне идёт, а что не идет.

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  А в чемоданах?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Письма любовников. Я – известный ходок. Два чемодана, представляешь? И их подношения. Накопилось за жизнь.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Я спросила - что?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос – письма, говорю. Твоё какое дело? Что? Короче. Зачем звала? Почему тут, в репзале? В гримушке нельзя было встретиться? Или возле дома?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Стоит, как нагорелая свеча. Стара барыня на вате. Сядь - скажу.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Фу. (Села, снова закурила, ноги положила на стол).   Руки оборвала.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты прям как в Америке, с ногами на стол.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Я вообще свободный человек – что хочу, то и делаю. Скоро на дачку, скоро отпуск, осточертел ваш театр. Эти все рожи! (Тычет пальцем в фотографии).   Наши все народные-распронародные. Вот эта вот наша Ира - простодыра. Наша Люба - слезь с дуба. Наша Света - вот тебе конфета. И все прочие наши артисты и артистки. Лауреаты и дипломанты, заслуженные-народные. И ты тут, смотри: Вера-Вера-Вера, пахнет серой.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Раз уж на то пошло, то можно и про тебя сочинить: Нина – вот тебе перина. Или: Нинель – прыгай на постель.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И не вопрос. Потому что и не смешно. Не прыгала. Потому, поди, и была на последних ролях. Но - честна! Вот, вот - видишь?! Моей фотографии тут нет. Уже сняли. Уже похоронили. Уже закинули куда-то в угол. У-у-у! (Стучит ногами, сжимает кулаки).   Не могу до дрожи видеть эти рожи наших артистов! Эти наши все генералы и генералиссимусы, полковники и полковничихи ... (Подошла к фотографиям, плюет на них).   

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, понеслась душа в рай, а нога в милицию …

НИНА СЕРГЕЕВНА (продолжает)   … в орденах и в медальках, в званиях и в наградах, все такие народные-псевдосевооборотные, приближенные и обласканные, известные и популярные,  доценты, ректоры, почетные гражданины города …

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты у нас одна прям, гляжу - святее папы римского.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос – святее. Они мне все - и в припев не годятся!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Давно ли ты такой же была?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос - давно.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Недавно, дорогуля. Достала ты со своим «не вопрос, не вопрос»! Хватит уже!

НИНА СЕРГЕЕВНА (бормочет).   Жополизы все! Жополизы! Жополизы! Жополизы!!!!

Нина Сергеевна достала из сумочки губную помаду и принялась пририсовывать на фотографиях кому усы, кому рога, кому свинячий пятачок.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, мать честная, баба лесная. Ты что делаешь?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Чего надо!

Села, сидит, дышит тяжело, закуривает.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Всё сделала, всё сказала? Пар вышел?

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА (снова стучит ладошкой по столу).   Я, как раб на галерах, пахала тут почти пятьдесят лет, а они?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Как кто ты пахала?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Как раб на галерах я пахала! Как на галерах раб я пахала!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ой, Боже … Раб. Раб. Где-то я это слышала.

Пауза. Нина Сергеевна смотрит в окно, трясёт ногой.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ты не знаешь, почему в театре у вас такие спектакли, с такими названиями?

ВЕРА ИВАНОВНА.  С какими?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А вот с такими вот! С такими! Вот с такими названиями: «Поминальная молитва», «Он, она, окно и покойник», «Смерть Тарелкина», «Всё кончено», «Билет в один конец», «Пока она умирала», «Дальше – тишина», «Деревья умирают стоя» …  (Кричит).   Почему?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  У нас очень симпатичный театр, Нина. Не тряси ногой, стол трясётся.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И потрясу!Ну, конечно, не вопрос. Симпотный просто. Симпампуля просто. Симпампулечка эдакая. Баночка с паучочками. Говори, говори так пока. Тебя ведь пока ещё не выкинули.

ВЕРА ИВАНОВНА.  И тебя не выкинули. Пошуруди в голове, подумай, что произошло. Тебя просто перевели на другую работу.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Я тебе скажу: это всё по Фрейду. Значит – скоро накроется совсем ваш театр совсем. Потому что: «Поминальная молитва», «Он, она, окно и покойник», «Смерть Тарелкина», «Всё кончено», «Билет в один конец», «Пока она умирала», «Дальше – тишина», «Деревья умирают стоя»!!!! Поняла?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  А ведь могли бы отправить на пенсию. А тебя перевели. Знаешь, в советское время была такая пьеса: «В связи с переходом на другую работу». Действие происходило на заводе. Производственная драма. О повышении коэффициента работы станков. Я сама играла там, помню, как сейчас.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Станок с коэффициентом ты играла?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Только «коэффициент» я играла. Поняла?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Дурочку с переулочка ты там играла. Массовку ты всю жизнь играла.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Тебя перевели на другую работу!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А почему тебя не перевели? Ты артистка лучше, что ли?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Мы – подневольные. Может, мне повезло больше.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. В слове «повезло» корень – «зло». Надо посмотреть правде в глаза: что ты всю жизнь была негодной артисткой и играла всякую дрянь, точно так же, как и я была такой же дрянью и мы были всегда с тобой лишним довеском, с которым не связывались, потому что – чего с чхинчхапуры возьмешь.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Неправда. Мы с тобой кое-что поиграли. И мы не были «чхинчхапура». Что это еще за слово?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нет, правда. Чхинчхапура! Всю жизнь на подхвате: то «у воды» третьим лебедем, то с алебардой на заднем плане, то «кушать подано!», то третий гриб в седьмом ряду. Но всю жизнь держались зубами за это место. А сейчас – тебе не стыдно?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Стыдно – у кого видно. А я кое-что сыграла.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Как говорится: не флюздюпень, блюздятина.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Боже, какая ты стала грубая в последнее время!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Кого ты сыграла? Кого?! Я хоть честно признаюсь сама себе: ни-ко-го. А ты – не можешь признать своё фиаско.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чего?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Фиаско. Фиаско!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Называется: наша мышь не весела, она объелась киселя. Касторки ты напилась. Квашеной капустой несет от тебя.

НИНА СЕРГЕЕВНА (не слушает).   Тебе-то – что? Вышла на сцену и придуриваешься. А я который месяц сижу за кулисами с текстом и смотрю, как они своими словами пьесы лабают, наши звезды-раззвезды. Своими словами они пересказывают всех – всех! Для них что Островский, что Чехов, что Шекспир – для них не вопрос! Они всех их своими словами! Ты знаешь, что я болею после каждого спектакля, пластом лежу, подняться не могу!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нина, а ты не играй за них, а сиди и смотри в текст. И подсказывай, когда надо. И всё. Сколько ты в суфлерах?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не играй, игрунья косорылая. Не вопрос! Сама знаешь. Три месяца я. Три месяца рабом на галерах.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Вот, видишь. Три месяца. Идет адаптация. Ну, понятно – бывшая артистка, а теперь – суфлер, тебе тяжко. Ты на месте каждой артистки представляешь себя, проигрываешь всё, все роли, вот и болеешь. А не надо. Тебе-то какое дело, что они там говорят и как играют?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Уйду к чёрту вовсе на пенсию. Зачем оно мне надо? Не вопрос. Этот мне вчера, главнюк наш, говорит: «Что вы вечно ходите с кислой сморщенной рожей?»

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да неправда, он так не мог сказать. Он – вполне интеллигентный человек. (Пауза).   Хоть и бездарь.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Именно – бездарь!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да, бездарь. Но интеллигентная бездарь.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Вечно недоволен всем. Он из породы сморщенных! В ресторан пришел: музыка плохая, громкая, еда невкусная, поужинал на тысячу баксов - сморщился, недоволен. Поехал домой - морщится, всё ему плохо. Дома: всё отвратно в трехэтажном особняке: и жена, и дети, и всё вообще. Утром он сморщится, что утро и едет на работу в театр. В театре всех вздрючит, они все сморщатся тоже, он едет домой, морщится. Вечером - в ресторан и опять: всё плохо, всё не так, он морщится и морщится ... Так что: он мне так сказал! Сказал так! Не вопрос!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да не так, поди, сказал.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну, не так сказал, а сказал: «Как поживаете?», но с такой вот сморщенной мордой лица сказал, что я сразу поняла его подтекст!

ВЕРА ИВАНОВНА (пауза).   Может, он и прав.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Какого черта ты, и правда, вечно ходишь с кислой рожей, как памятник-укор всем нам: а-а, выгнали меня, суфлёршей сделали, а я лучше всех вас всё знаю про вас, потому что я сижу с текстом и вижу всё, что вы там буровите на сцене?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Мне плевать, что они буровят. Я не памятник. Это вы все – памятники. Срёте мрамором давно уже все до одного. А я простая, как мыло. Была. Была, есть и буду. Ну и что, что суфлер. Зато я – белая и пушистая, чистая и прозрачная, честная и откровенная.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Умная и совестливая.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Отличная и замечательная.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Суперская-распресуперская.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Трёшь, мнёшь, шире-дале. Не вопрос – суперская. Сомневаешься? Ну, что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да, да.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что – да-да?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Я только сказала – да-да.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Вот и не «дадакай». Чего надо, короче?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Я …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Так, короче, чего тебе надо, зачем позвала, великая артистка Ермолова?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты моя лучшая подруга.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Давно это?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Послушай …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну, не вопрос – слушаю. Тормозишь чего-то, давай короче, ну?

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА (встала, красиво ломает руки).   Нина! Ниночка! Я бы даже сказала: Нина Сергеевна! Я пригласила тебя, чтобы ты помогла! О! О! О! Ели бы ты знала, насколько это всеобъемлюще важно!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Всеобъемлюще, Ниночка! Всеобъемлюще, понимаешь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. У меня нет денег.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нина, ну помолчи.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Дак не вопрос - раз нет у меня денег. Ты – знаменитая артистка. А я простой суфлер, принеси-подай, никто, ничто и звать меня «Никак». Откуда у меня деньги будут? Ко мне все идут: дай, дай, дай, сын, внук, а я где возьму?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Оскорбленные и обиженные. Отверженные и униженные. Разыгралась!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Так – стоп. Чего тебе надобно, старче?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Сама «старче». Ты не видишь, как я оделась во всё черное, чтоб было красивее и строже. Всеобъемлюще прекрасно!

НИНА СЕРГЕЕВНА. « Гремит лишь то, что пусто изнутри!» Я чувствую, что ты долго эту сцену дома у зеркала репетировала в чёрном платье. 

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да что ж ты бухтишь и бухтишь?! Ты можешь нормально разговаривать? Без скандала?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Будешь ты меня слушать?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  У меня нет денег.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да что ж такое, а?! Она как шельма по ярмарке носится. Стой, сядь, не ходи! Будешь слушать меня или нет?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Слухаю тебя.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Открываю тебе тайну.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нет, нет, нет! Не надо со своими тайнами, отстань. Я зареклась: никаких сплетен ваших театральных, никаких тайн, ухожу, ухожу от вас.

ВЕРА ИВАНОВНА.  В монастырь.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Почти что. На дачу. Никаких тайн. А то я ненароком проболтаюсь, а потом вы меня будете виноватить.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Замолчи! Слушай меня!

Вера Ивановна встала возле кулис. Подняла руки вверх, шаль упала с плеч. Говорит торжественно:

Я хочу сделать заявку.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Заявку?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да. Я бы даже сказала – заявление. Публичное. И прошу тебя о помощи.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Даже страшно.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Заявка!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну что, что, говори?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Пойми, Нина, мне только выучить текст. Я не могу его учить дома одна. Я должна репетировать ногами.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ногами?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да послушай! В движении! Они начинают репетировать новую пьесу и там главная роль – моя роль. Понимаешь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Какую новую пьесу? Я что-то приказа не видела?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Мне по великой тайне сказали, что скоро начнут репетировать и там для меня – главная роль.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Чего?Кто тебе даст? Они бортанут тебя, даже если дадут репетировать, бортанут перед премьерой! Ты забыла, как это обычно у нас делается? И играть будет Ира-простодыра, или Света-вот-тебе-конфета, или Люба-слезь-с-дуба – наши народные, понимаешь?! Но не ты! Не наигралась ты ещё в эти игры?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Помоги, прошу.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да что ж тебе не сидится? Етишкин корень, какие ещё роли? Лежи кверх воронкой на кровати и отдыхай у телевизора, смотри Петросяна и смейся. Ты ж на пенсии? Всё. Я пойду, а? А то мне в молочный надо, потом ещё на рынок надо … Я устала, у меня спина болит, напрыгалась с утра …

ВЕРА ИВАНОВНА.  Где ты прыгала?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Всё тебе расскажи да покажи. Где надо.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты покидай мне реплики.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Какие тебе реплики?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нина! Это ж моя тема - материнство. Я всю жизнь эту тему тяну. Там в пьесе мать, понимаешь ли, пытается сохранить семью, ей это плохо удается, не получается, но, тем не менее, она пытается. И это так трогательно! Я прям чувствую, как с авансцены в зал польется чистое и светлое, понимаешь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что польется?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чистота и свежесть, радость и счастье, доброта и всякое такое разное ещё. Не чернуха!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос, польется. Литься будет до последнего ряда. Затопит всех по уши.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Пойми, это моя тема в искусстве и в творчестве. Я всю жизнь этой темой занималась.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ты про что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Талдычу тебе час: я хочу подать заявку в новый спектакль, на главную роль. Заявку, чтоб была как самостоятельная работа, ну - на эту графиню заявка. Понимаешь?! Это моя тема. Материнство, Нина! Материнство!

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ой, пчёлка медоносная. Всю жизнь играла кухарок и разных вонючек, а теперь стала прорабатывать материнскую тему. Ой, беда. Что бы ты в этом понимала? Пойду я, а?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Всю жизнь гундит. Всю жизнь памятник-укор.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Кому я памятник-укор?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Своей загубленной артистической карьере. Я заплачу   тебе и, стало быть, не гунди, а покидай реплики. Мне только выучить текст и всё, и показаться им, и они упадут. Там в начале пьесы большая сцена со служанкой, мне только ее выучить. Ты за служанку будешь.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Прям анекдот. Артистке девяносто пять лет. Приходит она к главному режиссеру в начале сезона и требует: «Я бы хотела знать всё о моей творческой судьбе в этом сезоне ...».

ВЕРА ИВАНОВНА.  Мне не девяносто пять, не ври. Ты только покидай реплики. Я заплачу  .

 Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Сколько?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чего?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Сколько ты заплатишь?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Сколько надо?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну, не вопрос. Чем больше, тем лучше.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Внук работает промоутером.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Кем это?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, на улице листовки раздает.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Дожила. Ее внуки на улицах работают.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Пусть учится, пусть сам зарабатывает. Час промоутера у него стоит девяносто рублей.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Девяносто?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Девяносто.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну, договорились. Не вопрос. Но ровно через час я уйду. Мне интересно к тому же посмотреть, как ты шмякнешься.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Не шмякнусь.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос – шмякнешься: мордой об асфальт.

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Он ещё сказал, что промоутеры должны быть обязательно в майках компании.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну?

ВЕРА ИВАНОВНА.  И в этих майках, как он сказал, нельзя в этих майках компании, которую они рекламируют, курить, говорить по телефону и вообще всякое разное, порочащее честь компании, делать …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  У меня нет майки. И я не собираюсь говорить по телефону и курить. И никого порочить не собираюсь. Не вопрос.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Тогда надень вот это барахло.

Снимает с вешалки платье.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Зачем?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чтоб всё было по правде, как на сцене. В нём - кури, говори по телефону, порочь кого хочешь, называй всех сморщенными, только побросай мне реплики.

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  За девяносто рублей?

ВЕРА ИВАНОВНА.  За девяносто.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну, ладно. Не вопрос.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, ладно. И договорились. Не вопрос.

Пауза. Нина Сергеевна пошла за ширму, переодевается. Что-то мурлыкает. Оттуда:

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Девяносто?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Девяносто.

НИНА СЕРГЕЕВНА (бормочет).   Погодите, погодите. Я к себе на пятый этаж через две ступеньки поднимаюсь, я еще на ваших похоронах простужусь, я научу вас свободу любить!

Вера Ивановна подошла к мешку с полиэтиленовыми листьями, вытряхнула листья на пол, разглядывает один листок, улыбается.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты помнишь эти листья?

НИНА СЕРГЕЕВНА (из-за ширмы).   Какие?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Тут, в мешках стоят. Помнишь, как листья эти – двадцать мешков! - нарвала рота солдат. Когда делали спектакль «В поисках радости», нам надо было много листьев. И режиссер придумал сделать их из красного и жёлтого полиэтилена. Купили несколько рулонов, вызвали роту солдат, и они рвали эти листья, рвали, рвали до упаду, рванье такое сделали ... Помнишь, как было смешно: стояла рота и рвала полиэтилен! Как это было красиво! И такой там был у них начальником лейтенант молоденький, такой красавчик – слов нету! (Пауза).   Уже, поди, генералом стал …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Маршалом. Ты кого там играла?

ВЕРА ИВАНОВНА (играет с листьями, подбрасывает их).   Кого я играла. Кого я могла играть. Массовку во втором действии, перед самым занавесом. Ну, хоть её дали.

Пауза.  

Нина Сергеевна вышла из-за ширмы в платье, которое она сверху накинула, из-под платья штаны выглядывают.  

Держит в одной руке облезлого поросенка из папье-маше.

ВЕРА ИВАНОВНА.  А это зачем?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Я ж за служанку буду.

Пауза.  

Вера Ивановна смотрит на Нину Сергеевну.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Хоть бы штаны сняла.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Зачем? Это ж репетиция.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, мне тогда тоже что-то надеть надо.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Надень. Барахла полно.

Вера Ивановна ушла за ширму.

Нина Сергеевна стоит у зеркала, себя и платье рассматривает.

Тройной юбилей известной актрисы: 60 лет на сцене, 50 лет в профсоюзе и 40 лет со дня рождения.

Вера Ивановна вышла из-за ширмы в кружевном старинном платье, на голове шляпка с вуалью, веер в руках.  

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, как я?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. (Встали обе у зеркала, рассматривают себя, молчат).   Костюм на тебе из серии «Покойницкий». Да и на мне тоже, честно надо сказать.(Прокашлялась, говорит вдруг другим тоном, громко).   Скажите, вы будете ходить или сижа?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чего ты перешла на «вы»? Не «выкай».

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Дак вы сижа?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Сижа, сижа. Сижа, лёжа и ходяче. Всё, как полагается, как на репетиции должно.

Встала. Прошла по залу, накинула на себя шаль, прокашлялась, спинку выпрямила.  

Потом вдруг засуетилась, принялась пальму толкать в центр зала.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ты чего?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, чтоб была бы какая-то выгородка.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Венки ещё вокруг пальмы поставь.

ВЕРА ИВАНОВНА.  И поставлю.

Вера Ивановна поставила вокруг пальмы венки. Отошла в сторону, смотрит.  

Пошла к выходу, засунула в ручку входной двери ножку стула.

Чтоб никто не вошёл и не узнал.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ты просто клад, находка для театра. Ты ещё и художник, и завпост! Всё придумала! Какая симпатичная декорация. Театру и тратиться не надо, уже всё есть.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Эти венки из «Утиной охоты».

Молчат.

НИНА СЕРГЕЕВНА (грозит кулаком в сторону фотографий).   А меня выгнали – сделали суфлёром. Карячилась им тут всю жизнь, а они меня так опустили в конце жизни.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, хорош уже, дай настроиться.

НИНА СЕРГЕЕВНА (опять грозит кулаком в сторону фотографий).   Но пусть они не думают! Талант видно из 78 ряда! И про бездарность всё понятно через пять минут после начала спектакля! Так что не нужны никакие рецензии, звания и прочее!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, дай собраться, говорю?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ещё раз говорю: сколько не перекрашивай собаку в енота, она собакой и останется!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты кого это собачишь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да не про тебя.

ВЕРА ИВАНОВНА.  А-а, про них.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Про них. Не вопрос. О, как я люблю этот неугомонный творческий зуд бездарностей!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты про что опять?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да про этих.

Пауза.  

Нина Сергеевна надела очки, взяла листки бумаги со стола.  

Слюнит палец, листает.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Давай.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  С первой картины?

ВЕРА ИВАНОВНА.  С первой. Читай ремарку.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нет, всё-таки, как я вовремя ушла из артисток.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Слушай, это какое-то сумасшествие. Иди, сядь, стой, не двигайся! Ты не ушла! А тебя «ушли»! Тебе семьдесят лет! Заткнись, трындычиха! У тебя на каждое слово – десять! Тихо! Девяносто рублей зарабатываешь! Молчи! Действие первое! Явление первое! Читай ремарку! Начали!

Молчание. Нина Сергеевна пыхтит, теребит в руках листочки.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Пожалуйста.(Громко).  «Графиня выходит в зало и стоит посерёдке. Из правой двери выглядывает Анхелина». Ну, всё, говори своё.

ВЕРА ИВАНОВНА (вдруг подняла руки в воздух, подбежала на цыпочках к пальме, принялась с улыбкой тонким голосом «петь», глядя вытаращенными глазами в стенку).  

«Скажи мне, Анхелина,

А где наш граф, который ночью

Поздно вдруг явился, растрепан,

Не в себе, не в духе,

На себя не обратился,

Где спит он? Он упал или лежит

У нашего камина?!

Скажи скорей, скорее-е-е-е-е!

Всеобъемлющее-е-е-е-е!»

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А это что за последнее слово?

ВЕРА ИВАНОВНА. « Всеобъемлюще-е-е-е-е-е»!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А что оно значит?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты пьесу решила обсуждать? Откуда я знаю.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Артисты должны хотя бы понимать смысл того, что они произносят.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Не обязательно. «Всеобъемлюще-е-е-е-е-е» и всё.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что ты блеешь, коза?

ВЕРА ИВАНОВНА.  «Всеобъемлюще-е-е-е-е-е». Красиво.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Слушай, а что это за пьеса такая беспонтовая?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Почему это – беспонтовая? Очень даже понтовая.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да не вопрос - беспонтовая. Это Лопе де Вега, что ли?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нет. Это наш, местный автор. Публика хочет красивого, костюмного спектакля, вот он и написал.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да где они такого автора беспонтового нашли? Это же нескладно?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Дура. Ты не ори так, тише ты. Это сын нашего губернатора, подался в писатели, написал такую пьесу, принес в театр, пообещал оплатить костюмы, декорации, гонорар режиссеру и художнику, всё абсолютно оплатить пообещал, вот его пьесу и взяли.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да это ж чушь. Откуда у парня испанская грусть? И что он пишет про Испанию 16 века? Писал бы про наркоманов, проституток, бомжей, про геев, про лесбиянок. Сейчас вся такая новая драма, только это всем и подавай. А он - про Анхелину.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Публика хочет красивого.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А при чем тут ты?

ВЕРА ИВАНОВНА.  У него в Испании недвижимость куплена, вот он и пишет про это, про что знает. Он, поди, туда ездит-летает раз в неделю.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  «Всеобъемлюще-е-е-е».

ВЕРА ИВАНОВНА.  Может, и чушь. Ты права. Но главная роль. И потом: хороший артист телефонную книгу так сыграет, что ...

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не рассказывай мне сказки про хороших артистов. Пьеса должна быть: положи её на суфлерскую будку – сама сыграет.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Таких пьес давно никто не пишет. Главное сейчас: смутно, туманно, настроение, атмосфера и чтоб смешнее было.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну, а чего ты тогда в эту чхинчхапуру лезешь?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Это не чхинчхапура!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Это – чхинчхапура.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Что это за слово такое ты придумала?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Чхинчхапура – это: чушь, барахло, ерунда.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нет, не ерунда. Нет, не чхинчхапура. Тут есть тема. Тут – материнство!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Потому что главная роль. Пусть будет полная чхинчхапура, но чтоб главная роль. И что я была вся в белом - и всё.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Хорош! Хватит! Я правильно по тексту говорила или нет?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Всё ты правильно говорила. Всё ты выучила. Я не нужна. Всё. Я пошла. Текст ты знаешь. 15 минут я поработала – 30 рублей с тебя. Давай.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Куда?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  На дачу ехать надо, понедельник, выходной, картошку садить. Всё ты знаешь, а всё придуриваешься. Тебе скучно дома сидеть. Ты меня в понедельники в театр тащишь.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Я тебя заплачу! Говори текст, сказала! Отвечай за Анхелину! Ну?!

НИНА СЕРГЕЕВНА (прокашлялась, очки надела, занудно читает).  

«Наш граф лежит на пуфиках,

Возле камина, боки греет,

Он где-то был, боюсь признаться вам об этом,

О всеобъемлющем … »

Пауза.

Да что он привязался к этому слову?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  

« Дак знаешь ты?»

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что я должна знать?

ВЕРА ИВАНОВНА.  По тексту отвечай!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А что там по тексту?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Читай!

НИНА СЕРГЕЕВНА (читает).   

« Дак как же я не знаю?

Ведь я служанка ваша много лет.

Стираю, мою, чищу вам, варю

Так много, всеобъемлюще!»

Пауза.

Чушь. Дурота. Сапоги всмятку. Пердимонокль какой-то.

ВЕРА ИВАНОВНА.  

« Дак отвечай же, что ты знаешь

Такого, всеобъемлющего,

Много, всеохватившего,

Скажи, скажи скорей!»

НИНА СЕРГЕЕВНА.  

« Да он с пастушкою связался,

Из поселения, что тут, напротив замка

Расположено.

О, это видно всеобъемлющая страсть

Или сказать точнее – страстная любовь!»

Пауза.

Какой бред. Бред сивой кобылы. Кобылятины, я бы даже сказала. Знаешь, что это мне напоминает? Известную присказку: «На море, на океане, на острове на Буяне стоит бык печеный: в заду чеснок толченый, с одного боку режь, а с другого – макай, да ешь».

ВЕРА ИВАНОВНА.  При чём тут «макай, да ешь»?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А «макайдаешь» тут при том, что такой же идиотизм потому что! Эта пьеса написана по мотивам Кафки! А ещё Истории СССР и приключений Буратино! «Макайдаешь», «макайдаешь» всеобъемлющее!!!!! О-о-о-о!!!!

Пауза.

А как пьеса называется?

ВЕРА ИВАНОВНА. « Всеобъемлюще».

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что, так и называется?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Так и называется.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Катастрофа. Клиника. Пердимоноколь полный.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нет, не пердимонокль!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Пердимонокль! Лучше уж назвать в духе всей репертуарной политики театра: «Поминальная молитва», или «Он, она, окно и покойник», или «Смерть Тарелкина», или «Всё кончено», или «Билет в один конец», а ещё лучше - «Пока она умирала». Или в крайнем случае: «Деревья умирают стоя».  А это – ну это же какая-то всеобъемлющая катастрофа. Дальше-то – что? Дальше – тишина? Ещё хуже?

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну вот. А что дальше – я забыла. Вылетело. Это всё из-за твоих комментариев.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Молчу, не вопрос.

ВЕРА ИВАНОВНА.  А если так будет на спектакле?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, вылетит у меня?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Дак ты по логике. Подумай и говори.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чего по логике?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Чего там дальше-то должно быть?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Откуда я знаю?Скандал какой-то из-за этой пастушки. Потому что он не с этой пастушкой, а с этой служанкой, оказывается.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  С Анхелиной?

ВЕРА ИВАНОВНА.  С Анхелиной. А она просто врет про пастушку.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну и вспоминай – с чего начинается и поскакали дальше.

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  По логике, не по логике – если мозги заскорузли, всё – дальше не идет.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Я знаю. Ты боишься, что тебя попрут на пенсию, вот и решила выучить эту роль. Не выучишь! А место суфлёра занято, вот тебя теперь только в уборщицы перевести смогут!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нет.Выучу.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Тебя попрут.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Не попрут. Я – знамя нашего театра!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ага, знамя. С чего это? Знамя на древко надевают и им размахивают.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Вот мною и размахивают! Тихо! Давай ещё раз с самого начала. Читай ремарку. Так мне проще.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Сначала? Давай, раз пошло так.«Графиня выходит в зало и стоит посерёдке» ... Почему «в зало»-то? Может, «в зал»? И почему – «посерёдке», а не «посередине»? У сына губернатора образование – три класса начальной школы?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Распальцовку кончай, а? Что ты лезешь не в своё дело? Ты что – редактор или режиссёр? Твоё какое дело? Читай!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да не вопрос. Учти: осталось еще полчаса и ты мне – девяносто рублей. И десятку плюс сверху – за вредность. (Громко).   «Из правой двери выглядывает Анхелина». Ну, всё, говори.

ВЕРА ИВАНОВНА.  

«Скажи мне, Анхелина,

А где наш граф, который ночью

Поздно вдруг явился, растрепан,

Не в себе, не в духе,

На себя не обратился,

Где спит он? Он упал или лежит

У нашего камина?

Скажи скорей, скорее-е-е-е-е,

Всеобъемлюще-е-е-е-е-е!» (Бегает вокруг пальмы).  

НИНА СЕРГЕЕВНА.  

«Наш граф лежит на пуфиках,

Возле камина, боки греет,

Он где-то был, боюсь признаться вам об этом,

О всеобъемлющем … »

ВЕРА ИВАНОВНА.  

« Дак знаешь ты?» (Залезла на лесенку, ухватилась за канат, раскачивается).  

НИНА СЕРГЕЕВНА (смотрит на неё поверх очков).   Ты как-то по-новомодному, по совремённому … Мейерхольд, блин …

« Дак как же я не знаю?

Ведь я служанка ваша много лет.

Стираю, мою, чищу вам, варю

Так много, всеобъемлюще!»

ВЕРА ИВАНОВНА (пробежала от кулисы к кулисе, включила фонари, встала в центре сцены).  

« Дак отвечай же, что ты знаешь

Такого, всеобъемлющего,

Много, всеохватившего всех нас,

Скажи, скажи скорей!»

НИНА СЕРГЕЕВНА.  

« Да он с пастушкою связался,

из поселения, что тут, напротив замка

Расположено.

О, это видно всеобъемлющая страсть

Или сказать точнее – страстная любовь!»

Пауза.

Какой бред. Бред сивой кобылы. Ну, просто – бычок, в заднице чеснок: макай, да ешь. И что ты тут увидела? Какое материнство? Какая твоя тема тут? Где она? Ау?! Зачем ты лезешь в это чхинчхапуру, в этот позор?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, это же только начало! Там дальше оно проклёвывается!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Кто?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Материнство!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Тут с вами не захочешь никаких девяносто рублей. То артисты отвратно играют и ты должен сидеть и смотреть это, то пьеса такое барахло, что нету слов. Всё. Я пошла. Знаешь, в грязи купаться со свиньёй – обе в дерьме окажетесь, но удовольствие получит только свинья

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты про кого это? Кидай реплики! Что я потом говорю? Ну, что там дальше?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ничего. Тут написано: «Графиня и Анхелина пляшут». С чего это вдруг?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, давай.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Я не поняла. То есть, Анхелина и Графиня пустились в пляс после этих слов про графа?

ВЕРА ИВАНОВНА.  А тебе-то что?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нет, а какая логика? Какой повод?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, пляшут.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Дак какой мотив-то какой у них?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Мотив – элегия, радость какая – развеселый-веселый мотив.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да с чего они плясать-то начинают?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, может быть, им весело. Вот, я музыку принесла. Пусть играет.

Нажимает кнопку на магнитофоне.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да с чего они в пляс-то пустились?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Автору виднее.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А если автор – идиот?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Начали! Давай, подпляши мне.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да с чего?! Я не подписывалась под этим. Я только реплики обещала.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Давай!

Звучит какая-то быстрая, радостная музыка.  

Они обе приплясывают вокруг пальмы и венков.  

Устали. Сели. Дышат тяжело.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что это за барахло? Эта музыка – не музыка. Скрипка, бубен и утюг. Новогодний утренник в детском саду для детей с отставанием в развитии.

Пауза. Молчат. Нина Сергеевна села за стол, закурила, трясёт ногой.

Ох ты, горе, муж Григорий. Хоть бы худенький – Иван.

Вера Ивановна встала у окна.  

Смотрит на кран, который на стройке туда-сюда возит что-то на стреле на своей.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нина …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Чего?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Вчера я сварила компот из мороженой калины и в квартире воняет солдатскими портянками, казармой.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну и что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Говорят, калина очень полезна. Но нюхать компот из нее невозможно. Кошка сидит на подоконнике, окно открыто, там решетка, кошка смотрит туда, на волю, на воле - идет дождь. Сквозь кашу листьев, совсем темных к ночи, я вижу немножко небо: оно почти белое, там, за тучами. Идет дождь. А я думаю: там кто-то летит в самолете в небе. Куда-то летит, торопится. Смотрит из самолета на мое освещённое окно и думает: «Кто там не спит, у кого окно светится?» И не знает, что это я и кошка. (Пауза, вытерла слёзы).   Сосед купил машину в апреле и ни разу не мыл ее, машина стоит под окнами. Вот - помоет хоть дождь ее. Листья клена упали на машину и лежат. В квартире тихо и темно. Я смотрю в окно. Весь вечер я не двигаюсь и смотрю в окно. И из всех углов квартиры ползет Вечность. (Пауза).   Слышишь?!

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА (громко).   А как ей не поползти? Кто калину варит? Калину протирают.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Откуда я знаю? Ты же знаешь: я ещё та хозяйка.

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А мои обе кошки умерли. И Манюрка, и Лариска. Отвезла их в деревню на дачу и закопала в саду. Сначала одна, а потом через месяц и другая.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Обе?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Обе.

Пауза.

А где твои - сын, внучка?

ВЕРА ИВАНОВНА.  У себя дома. Зачем я им нужна. А где твои – дочь, внук?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  У себя дома. Я им мешаю занудством. Учу жить, говорят.

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Вот-вот.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Вот-вот.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Вот-вот.

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА (встала, хлопает в ладоши, говорит громко).   Так, хватит сопли на кулак! Давай ещё раз. Итак! «Графиня выходит в зало и стоит посерёдке. Из правой двери выглядывает Анхелина». Ну, всё, говори.

Пауза.

Ну, говори?

Вера Ивановна рыдает. Говорит:

ВЕРА ИВАНОВНА.  

«Скажи мне, Анхелина,

А где наш граф, который ночью

Поздно вдруг явился, растрепан,

Не в себе, не в духе,

На себя не обратился,

Где спит он, он упал или лежит

У нашего камина,

Скажи скорей, скорее,

Всеобъемлюще!»

НИНА СЕРГЕЕВНА (достала платок, тоже вытирает слёзы).   

«Наш граф лежит на пуфиках,

Возле камина, боки греет,

Он где-то был, боюсь признаться вам об этом,

О всеобъемлющем … »

ВЕРА ИВАНОВНА.  

« Дак знаешь ты?»

НИНА СЕРГЕЕВНА.  

« Дак как же я не знаю?

Ведь я служанка ваша много лет.

Стираю, мою, чищу вам, варю

Так много, всеобъемлюще!»

ВЕРА ИВАНОВНА.  

« Дак отвечай же, что ты знаешь

Такого, всеобъемлющего,

Много, всеохватившего,

Скажи, скажи скорей!»

НИНА СЕРГЕЕВНА.  

« Да он с пастушкою связался,

из поселения, что тут, напротив замка

Расположено.

О, это видно всеобъемлющая страсть

Или сказать точнее – страстная любовь!»

Рыдают обе.  

Молчат.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Вот так вот.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ага.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Так что вот.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Так что – вот так вот.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Не говори.

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Давай - ещё раз?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Зачем?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Для бешеной собаки семь вёрст - не крюк.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Отстань. Всё ясно с тобой. Ты только мне мешаешь. Лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Умный плачет, глупый скачет.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Кто тут умный-то?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Не вопрос. Давай ещё раз!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Зачем?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Затем, что - ёжики плакали, кололись, но продолжали жрать кактус!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Хватит.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нет, ещё раз! Только теперь я за графиню! Ты неправильно это делаешь! Понимать надо внутреннее действие, а оно, как ты помнишь, определяется глаголом! Сквозное действие - это поэтапное развитие основного конфликта! Поняла? Нести надо сверхзадачу! А сверхзадача - это точки соприкосновения дней минувших с днем сегодняшним! Тут необходимо идти в поддан нижнего состояния героини!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Какой поддан, какого нижнего состояния?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Бывает такой «поддан»! Я вот покажу тебе сейчас материнство – не вопрос! Я буду графиня! А ты – служанка! Как и положено! Как и было испокон веков! Смотри, как надо! (Читает).  

«Скажи мне, Анхелина,

А где наш граф, который ночью

Поздно вдруг явился, растрепан,

Не в себе, не в духе,

На себя не обратился,

Где спит он, он упал или лежит

У нашего камина,

Скажи скорей, скорее,

Всеобъемлюще!»

ВЕРА ИВАНОВНА.  

«Наш граф лежит на пуфиках,

Возле камина, боки греет,

Он где-то был, боюсь признаться вам об этом,

О всеобъемлющем … »

НИНА СЕРГЕЕВНА.  

« Дак знаешь ты?»

ВЕРА ИВАНОВНА.  

« Дак как же я не знаю?

Ведь я служанка ваша много лет.

Стираю, мою, чищу вам, варю

Так много, всеобъемлюще!»

НИНА СЕРГЕЕВНА.  

« Дак отвечай же, что ты знаешь

Такого, всеобъемлющего,

Много, всеохватившего,

Скажи, скажи скорей!»

ВЕРА ИВАНОВНА.  

« Да он с пастушкою связался,

из поселения, что тут, напротив замка

Расположено.

О, это видно всеобъемлющая страсть

Или сказать точнее – страстная любовь!»

Пауза. Рыдают обе.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Вот так вот материнство-то играют, а ты мне тут …

Молчат долго.

Ну, мы и пофестивалили с тобой … От, пофестивалили, а?!

ВЕРА ИВАНОВНА (вдруг).   Что ты всю жизнь на меня злишься, что я тебе сделала, что, что, что?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что? А ты не знаешь? Потому что ты, потому что ты, потому что ты … Ты тогда наступила мне на ногу, и я вскрикнула! И нога вспухла! И я была полгода в гипсе!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да какой гипс?! Когда это?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И я тогда не получила главную роль в новом спектакле - из-за тебя!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Когда это?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Забыла?! Когда мы играли пьесу «Гуманоид в небе мчится и кричит: «Бросай учиться!» Я играла пионерку, а ты пионервожатую!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Пионеркой была я, а ты пионервожатой - без слов!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ты наступила мне тогда! Ты наступила мне на ногу, на ногу, на ногу!!!! Ты мне жизнь поломала!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Что ты крайних в своей судьбе ищешь?! Это было сорок лет назад!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И что?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ты из-за этого десять лет со мной не разговаривала?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И не разговаривала! Надо принципы иметь! Ты хотела подставить меня, показать в дурном свете и показала! И именно с этого у меня пошло всё – наперекосяк!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, теперь скажи, что это именно я тебе карьеру поломала, ну?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А кто ещё? Ты! А второй раз ты толкнула меня локтем в гардеробе, помнишь, двадцать четыре года назад, специально толкнула, да, я знаю!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Двадцать четыре года назад?!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Я не больная, я знаю точно, что ты меня толкнула!

ВЕРА ИВАНОВНА.  После первого случая ты не здоровалась со мной десять лет, после второго – двенадцать. Мы полжизни с тобой не разговаривали! Ты понимаешь?! Из-за чего?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да! Я с тобой не разговаривала полжизни!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Мы всю жизнь почти не разговаривали из-за того, что один раз я тебе наступила на ногу на сцене сорок лет назад, а двадцать четыре года назад я тебя толкнула локтем! Ты дура набитая! Мы полжизни не разговаривали из-за ерунды!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  У нас с тобой вечный конфликт!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Из-за чего у нас с тобой может быть конфликт?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Из-за чего вообще у баб может быть конфликт? Только из-за мужиков.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Каких мужиков? Посмотри на меня и потом на себя в зеркало!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Я прекрасно выгляжу.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Это я прекрасно выгляжу.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну дак, ты всю жизнь живой кровью питалась! Руки по локоть в крови!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Я никого не сожрала!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Жрала!

ВЕРА ИВАНОВНА.  А вот ты …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нет, это ты, ты, ты, ты увела его у меня!

ВЕРА ИВАНОВНА.  И его уже нет, уже десять лет как нет! Спился, заигрался, загулялся, истаскался, помер, я уж не помню, как он выглядел-то! Мы что с тобой, одни у него, у красавчика у нашего, у Игоря Николаевича, были?! Ты забыла, что он не только с тобой и со мной жил, не только тебе и мне оставил наследство, но что у него было ещё пять официальных и неофициальных жён: Ира-простодыра, Люба-слезь-с-дуба, Света-вот-тебе конфета, да ещё и наша буфетчица у него была - Наденька-жопка-гладенька!

Пауза.  

Молчат долго.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И что? Я пошла.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Я тебе признаюсь вот в чём …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что, ещё хочешь парочку заявок сделать? Делай! Мне всё равно! Без меня!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нет, Нина. Это я.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Это я написала эту пьесу.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Какую?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Про графиню. Вот эту вот. Про всеобъемлюще …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ты?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Я.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Зачем?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Пойми, я хочу обновить им репертуар, что-то чистое и светлое предложить … Ну, нельзя же всякое покойницкое играть … И так страшно …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Всё. Туши свет. Ахелина, графиня, необъемлюще.

ВЕРА ИВАНОВНА.  А что? А вдруг у меня талант был именно к этому? К писанию пьес? А вдруг я не раскрылась? А что – симпатично. Сейчас и не такое пишут.

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Всё, я пошла. Спина болит. Есть такое красивое слово «люмбаго». Ещё более красивое слово «ишиас».

ВЕРА ИВАНОВНА.  От слова «ишак», что ли?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И то, и другое означает: ты нараскоряку стоишь, не можешь ни рукой, ни ногой. Твои друзья «люмбаго» и «ишиас» приходят и садятся на тебя сверху тонной. И подпрыгивают. А ты себе с вечера вчерашнего планов напридумывала. А не вздохнуть, ни пукнуть не можешь утром. Одним словом: радикулит.

Пауза.

Всеобъемлюще. Объемлющее всё. Всю дурь. Устала. Уйду.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Стой. Не пойдёшь. Послушай.Нинка, дура. Дура ты моя лучшая в мире. Иди ко мне, я тебя обниму. Милая моя подружка …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Чего ты это? Чего?!

ВЕРА ИВАНОВНА.  Послушай! Послушай, я шла неделю назад по двору, вечером… Пусто, ветви деревьев нагнулись над песочницей, над машинами, пусто, ночь почти, никого, в окнах свет горит, люди поют и смеются за окнами, занавески ветер колышет, такая тишина и такая благодать. И вдруг вижу: на скамейке у нашего подъезда, прямо на спинке её кто-то, мальчишки, наверное, большими синими буквами написали большое красивое слово: «ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕ». Обычно ведь что пишут: «Мать-перемать, будем в шахматы играть», или «ДМБ» или ещё какую чушь … А тут: «всеобъемлюще»! И эти слова - они будто загорелись, будто фейерверком вспыхнули передо мной, будто кто мне душу осветил, и я вдруг всё-всё ясно поняла, Нина! Я всё поняла! Всё объемлющий, это значит: могущий всё постигнуть, понять, обнимающий всё! Как, скажем, всеобъемлющий ум! Или высший разум, охватывающий всё, включающий в себя всё, всех, всеохватный! Понимаешь?! Если ты не любишь всеобъемлюще эту землю, этих людей, эти занавески, этот воздух, этот вечер, эту землю, эту жизнь одну и неповторимую – всеобъемлюще, Нинка, только всеобъемлюще и более никак! – если ты не так, если ты не всеобъемлюще – то тогда ничего нет! Нет ни вечера, ни листьев, ни песни, которая из окна, ни воздуха, ни мира, ничего нет! Это всё есть только в тебе, но этого нет на деле, это сон какой-то, это неправда! А если ты впускаешь это себе в душу всё, до последнего колечка дыма твоего любимого, который сидел тогда на скамейке и курил, и смеялся тебе белыми зубами в темноте, если ты впускаешь это в себя – то становишься воздухом, вечностью, Нина! Нина! Если ты не видишь этого душой, то этого и нет, понимаешь?! Всеобъемлюще! Слышишь, Нинка! Все-объем-лю-ще!

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  И то. Я пришла домой, села и написала эту пьесу. Я так много хотела сказать про жизнь, про любовь, а написала только это …

НИНА СЕРГЕЕВНА.  И что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ничего.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  А что мне написать: я шла вот вчера и на асфальте увидела надпись: «Люди добрые! Инопланетяне не злые!»

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, не знаю. Написала бы что-нибудь тоже ...

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Про зелёных человечков?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Да хоть бы и про них …

Пауза.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Всеобъемлющая, всеобъемлющее …

ВЕРА ИВАНОВНА.  Он всеобъемлющ, она всеобъемлюща, оно всеобъемлюще …

Пауза.

Помнишь, как у Пушкина: «И равнодушная природа нас встретит радостно у входа…»

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что она нас будет встречать радостно и с плясками у входа? О чем ты говоришь? Там не такой текст! Там:

«И пусть у гробового входа! Младая будет жизнь играть! И равнодушная природа! Красою вечною сиять!» ...

ВЕРА ИВАНОВНА.  Может, и так. Забыла. (Пауза).   « … О всеобъемлющая грусть! О всеобъемлющая радость! Я думать о тебе боюсь, и для чего ты мне досталась? …» (Пауза).   На ходу сочинила. Представляешь? Я чувствую в себе какой-то невероятный талант.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да я уже давно поняла, что ты – несостоявшаяся поэтесса. Только нескладно. Совсем нескладно. Я вот тоже так могу: «По кочкам, по кочкам! По маленьким мосточкам! В ямку – бух! Раздавили восемь мух!»

Пауза. Ходит по залу.

Скорей бы зима.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Зачем?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Я хочу сбежать от них от всех - на дачу, в деревню.

ВЕРА ИВАНОВНА.  От кого?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  От всей родни, от этих внуков, от этих рогатых со свинячими носами (кивает на фотографии),   от всех, всех ... Хочу ездить на машине, чтоб сама за рулем. Ездить в деревню. Зимой. Приехать, оставить машину на дороге, ведь все равно к дому не подъехать, валенки надеть, прийти по огороду в дом, печь затопить среди ночи. В дом вхожу - как заколдованное царство: всё стоит на своих местах с тех последних пор, когда я там была. Через два часа станет теплее. Через шесть - вообще кайф. Через 12 часов - как будто там всегда жили люди. И чтоб сидеть в доме, смотреть в окно, чтоб не было телевизора, радио, ничего, чтоб слушать тишину, чтоб ночью выйти и смотреть во дворе на большие звезды и чтоб говорить с Манюркой и Лариской и с рябиной, которая выросла во дворе. (Пауза.)   Вера, я всё думаю: Господи, я умру? Как все умирали? (Пауза.)   Я умру. И там, где-то, когда-то, я буду вспоминать мою заснеженную деревню, печку, кошек, маму, папу, всех, всех ... И мою любовь.

Пауза.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Любовь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Была.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Была?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Была. Она была у меня, но совсем не то, что ты думаешь.

Пауза.

Ну, давай уже.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Чего тебе давать?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Девяносто рублей. Как промоутеру. И кончай вот это …

ВЕРА ИВАНОВНА.  Что?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Закрывай эту избу-рыдальню. Давай.

ВЕРА ИВАНОВНА.  На. (Достала деньги, сунула в руки Нине Сергеевне).   Пошли. Сдачи не надо.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Добрая ты. Не вопрос.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Добрая.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Пошли.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Идешь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Иду. Я ещё похожу, я вам ещё покажу, вот увидите. Не вопрос.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Увидим, увидим.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Увидите, увидите … Не вопрос.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Надо отмыть помаду с фоток.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Сами отмоют завтра. Придут на репетицию, увидят себя с рогами и носами и отмоют. У нас – самообслуживание.

ВЕРА ИВАНОВНА.  А тебя обвинят. Или меня. Узнают, кто ключ брал и обвинят.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Нас с тобой не смогут обвинить. Никто не поверит, что мы своим лучшим друзьям – Свете, Ире, Любе – можем сделать такую подлянку. А если даже и так – да и чёрт с ними. (Смотрит на фотографии).   Ишь, какие красавцы. Рот до ушей – хоть завязочки пришей.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ну, тогда пошли.

Идут к двери.

Дак что у тебя в чемоданах?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Костюмы Колобка и Бабы-Яги.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Зачем ты их таскаешь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Была на халтуре в детском саду с утра, Колобка играла, потом – Бабу-Ягу. В одном садике – Колобка. А в другом – Бабу-Ягу. А что? Игровая программа, нормальная. Не вопрос - я умею с детьми общаться. Вот спина и болит. А что мне теперь, нельзя? Я хочу на сцену. Я в этих детсадиках сто лет Колобков и Баб-Ёг играю. Дети вырастают. Меня снова зовут.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Дак чемоданы тут оставишь?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Пусть стоят. Завтра утащу в гримушку, спрячу. (Пауза.)   Ты мне вечером сделай дзынь-брынь.

ВЕРА ИВАНОВНА.  В смысле?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Позвони, поговорим. Текст покидаем друг другу.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Сделаю. Сделаю я тебе дзынь-брынь. Пошли. Ну? Как ты?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Да всё в порядке. Ворошилов на лошадке. Пошли.

Идут к двери. Остановились.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Знаешь, что категорически запрещается женщинам?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Что?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Нельзя, чтобы у женщины была бы визитка, потом - женщинам запрещается произносить тосты, и потом - женщинам надо категорически запретить стоять в почётном карауле у гроба. Ты следи за этим.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ты к чему это?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Так, вспомнила важные вещи для женщины. Смотри, чтобы у тебя этого не было.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ясно. В этом во всём я не была замечена. Ни с визиткой, ни с тостами, ни у гроба. И ещё: женщинам запрещается писать пьесы.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Почему? Как раз можно.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Завтра что играем? «Всё кончено»?

ВЕРА ИВАНОВНА.  Ага. Потом будет «Поминальная молитва», потом «Он, она, окно и покойник», потом «Смерть Тарелкина», потом «Пока она умирала», потом «Дальше – тишина», потом «Деревья умирают стоя». Но мы в этих спектаклях не заняты.

Идут к двери.

НИНА СЕРГЕЕВНА.  Ну и что? Зато у нас есть еще два в репертуаре. Где мы заняты. Хоть и в массовке, но заняты.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Какие это?

НИНА СЕРГЕЕВНА.  «Вечно живые» и «Оптимистическая трагедия». Пошли.

ВЕРА ИВАНОВНА.  Пошли.

Они взяли друг друга под локотки и пошли.

Идут.  

Идут.

Ножку стула из входной двери достали, дверь открыли, пошли по коридору.  

Идут.

Шепчут обе, бормочут себе под нос:

Всеобъемлюще … Всеобъемлюще … Всеобъемлюще … Всеобъемлюще … Всеобъемлюще … Всеобъемлюще … Всеобъемлюще … Всеобъемлюще …

Ушли.

Темнота.

Занавес

Конец

Екатеринбург, июль 2008 г.

Александр СТРОГАНОВ

ИЕРИХОН

Комедия в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ТОМИЛИН СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ, профессор, за 80
ТОМИЛИНА ОЛЬГА СЕРГЕЕВНА, дочь профессора Томилина, около 50
ТОМИЛИНА АННА СЕРГЕЕВНА, её сестра, за 40
ТОМИЛИНА ЮЛИЯ СЕРГЕЕВНА, её сестра, около 40
РЕМЕЗОВ АНАТОЛИЙ ПАВЛОВИЧ, предприниматель, за 40, гражданский муж Юлии Сергеевны
ТЁМКИН ДМИТРИЙ ИЛЬИЧ, бывший врач, друг семьи Томилиных, за 60

Сцена представляет собой дачу Томилиных в Липках. Большой старый дом. Панорама тенистого яблоневого сада. Палевые интонации ранней осени.

УТРО

Просторная веранда. 
Присутствует оса. Её то появляющееся, то исчезающее жужжание как будто комментирует происходящее на сцене.
Ольга Сергеевна и Анна Сергеевна в плетёных креслах. Ольга Сергеевна увлечённо изучает объёмный, судя по внешнему виду, старинный фолиант, курит, стряхивая в крохотную перламутровую пепельницу, из тех, что несёт в себе больше ритуала, нежели удобства. Пепел, пользуясь вольницей, составляет на лиловом платье любительницы папирос замысловатый узор из стрелок, точек и кружочков. 
Анна Сергеевна как будто пьёт рубиновый чай из стакана в подстаканнике – на самом деле, безотрывно наблюдает за вензелями дыма и рождающимся на её глазах абстрактным рисунком. Всё её существо наполнено детским интересом, в любую минуту готовым обернуться восхищением или смехом. 
Ольга, перевернув очередную страницу, ловит взгляд сестры.

ОЛЬГА Ты что?
АННА Я? Ничего. Пью чай.
Пауза.
ОЛЬГА Нет, ты не пьёшь чай.
АННА (Протягивает стакан.) Да вот же, чай.
Пауза.
ОЛЬГА Ты занята совсем другим.
АННА Чем же, по-твоему, я занята?
ОЛЬГА Шпионишь за мной.
АННА Я?! Каким образом?

Ольга Сергеевна вновь погружается в чтение, всем своим видом показывая нежелание продолжать диалог.

АННА Нет, уж ты скажи! (Пауза.) Нет, уж ты скажи!

Без ответа.
Анну атакует оса. Крик. Опрокинуто кресло. Погоня за насекомым. Бегство от насекомого. Возвращение в кресло. Ольга не замечает или делает вид, что не замечает происходящего.

АННА (Отдышавшись.) Сидишь, как ни в чём не бывало. (Пауза.) Сестру атакует оса, а тебе никакого дела. (Пауза.) Уж я говорила папочке не трогать их гнездо. Да где там, разве он послушает? (Пауза.) Вот скажи, почему оса на меня нападает, а тебя не трогает? Почему? (Пауза.) Нет, уж ты скажи. (Пауза.) Нет, уж ты скажи!
Долгая пауза.
ОЛЬГА (Переворачивает страницу, удостаивает Анну взглядом.) Ты приготовила завтрак?
АННА Давно уж. (Пауза.) Зачем ты спрашиваешь? Разве не слышала запах? (Пауза.) Слышала. Зачем спрашивать в таком случае? (Долгая пауза.) Что уж они так долго спят?
ОЛЬГА С дороги. Им нужно поспать (Возвращается к чтению).
Долгая пауза.
ОЛЬГА Хочешь, я и тебе налью чаю?
АННА (Не прерывая чтения.) Спасибо, не нужно.
Долгая пауза.
АННА Оленька, у тебя пепел на платье падает. (Долгая пауза.) И что уж это за дорога такая? Что уж устали? (Пауза.) Не пешком шли. (Пауза.) Ты видела их машину?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Нет.
АННА Ты не видела их машины?!
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Нет. И не испытываю ни малейшего желания.
Пауза.
АННА (В оправдательных интонациях.) Мне, собственно, тоже всё равно. Я случайно увидела. (Пауза.) Откуда мне было знать, что они приедут на машине?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Успокойся.
Долгая пауза.
АННА Однако машина поразительная! Я и не знала, что такие бывают! (Пауза.) Морда как у акулы. (Пауза.) Нет, как у лошади. (Пауза.) Ну, конечно как у лошади. Я ведь акул-то не видела никогда. А лошадь видела. (Пауза.) Но лошади, в отличие от акул – добрые. (Пауза.) Хотя кусаются и те, и другие. (Пауза.) Но по-разному. (Пауза.) Лошадь человека съесть не может, а акула может. (Пауза.) Хотя, как знать? Разные обстоятельства бывают. (Пауза.) Да нет, лошади добрее. Лошади добрые, правда?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Правда.
Долгая пауза.
АННА Уж им бы отогнать эту машину подальше, чтобы папочка, не дай Бог, не увидел! (Пауза.) Он этого не перенесёт. Ой, не перенесёт! (Пауза.) И зачем, спрашивается, людям такие машины? (Пауза.) Что теперь будет?! (Пауза.) Пусть отгонят подальше, ты им скажи. (Пауза.) Ты им скажи – они и послушаются. (Пауза.) Тебя все слушаются, и они послушаются. (Пауза.) Не ровен час, папочка увидит…
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Отсюда она не заметна, а за ограду отец никогда не выходит.
АННА (Голос дрожит.) А тут, вдруг, возьми и выйди!
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Не сочиняй.
АННА (Переходит на крик.) И вот уж она пред ним, во всей красе. Не то акула, не то лошадь! И сверкает как рождественская елка! (На глазах слёзы.) Ой, что будет?! (Пауза.) Только бы он не мучился. (Пауза.) Оленька, больше всего на свете я боюсь мученичеств. Смерть не так страшна как мученичества. (Плачет.) Вот ведь ты не знаешь, что это такое, а я знаю. Уж я в больнице натерпелась. Лежишь и думаешь, но почему же смерти-то нет? К кому она завернула по дороге? (Пауза.) Когда мучишься смерть кажется привлекательной и желанной. (Пауза.) Но тебе меня не понять. Ты не натерпелась, а я натерпелась! Потому можешь читать, когда я рассказываю. Всё равно, что я бы безделицу какую-нибудь рассказывала. (Пауза.) А уж чего только я не натерпелась там!
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Однако когда все закончилось – решила жить вечно.
АННА А это обязательно. (Пауза.) А как же без этого, Оленька? (Пауза.) Постой, а откуда ты знаешь?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Да ты же сама и говорила мне.
АННА Говорила?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Конечно.
Пауза.
АННА Вот болтушка! Это я о себе. (Пауза.) Вот болтушка! Ненавижу себя за это! (Пауза.) С другой стороны, ты же мне сестра? Так и есть, ты мне – старшая сестра. Выходит, рассказать я тебе должна была? Должна была. Тут уж хочешь, не хочешь, а рассказать обязана. Правильно я рассуждаю?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Правильно.
АННА Только уж ты больше никому не говори.
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Договорились.
Пауза.
АННА Тебе можно доверять.
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Спасибо.
Пауза.
АННА Уж кому, кому, а тебе то можно доверять.
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Спасибо.

Новая атака осы. Ритуал охоты за насекомым с последующим бегством и возвращением к креслу повторяется.

АННА (Отдышавшись.) Вот скажи, зачем нужны осы? Пользы от них никакой – один вред.
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Мы ничего не знаем.
АННА Что?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Ничего не знаем.
Пауза.
АННА А почему тебя не кусают – тоже не знаем?
ОЛЬГА Нет.
Пауза.
АННА А почему меня кусают – тоже не знаем?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) По-моему это – любовь.
АННА Что?
ОЛЬГА (Оставляет чтение.) Любовь.
Пауза.
АННА Ты на полном серьёзе это говоришь?
ОЛЬГА Разумеется.
Пауза.
АННА Зачем же она кусается?
ОЛЬГА А разве она тебя укусила?
АННА Нет. Но хотела.
ОЛЬГА Откуда ты знаешь?
Пауза.
АННА Я?
ОЛЬГА Да.
Пауза.
АННА Но они же кусаются?
ОЛЬГА Тебя кусали?
Пауза.
АННА Не помню. (Пауза.) Нет, как будто.
ОЛЬГА Вот видишь?
Пауза.
АННА (Изумление, открытие.) Вот как?!
ОЛЬГА Представь себе.
Пауза.
АННА (Обращаясь к невидимой осе.) Прости меня, осонька, прости, прости, прости! (Пауза.) Улетела. (Пауза.) Не желает знать меня больше.
ОЛЬГА Успокойся. (Возвращается к чтению.)
Пауза.
АННА (На глазах слезы.) Хотела убить её. Какая же я, всё-таки, дрянь! В этой части, Оленька, ты совершенно права. Дрянь! Дрянь, дрянь, дрянь!
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Успокойся, она действительно могла тебя укусить.
АННА Да? (В глазах бесёнок.) Ты хотела обмануть меня?
ОЛЬГА (Оставляет чтение.) Так! Чего ты хочешь?
АННА Желаю знать своё будущее.
ОЛЬГА Что именно?
АННА Если она всё же укусит меня, что тогда?
ОЛЬГА Ничего особенного.
АННА Что? Что тогда?
ОЛЬГА Немного поболит и пройдёт.
Пауза.
АННА Я не умру?
ОЛЬГА Нет.
Пауза.
АННА И сильных мученичеств не приму?
ОЛЬГА Нет.
Пауза.
АННА А вот зачем ей это нужно? Вот зачем ей кусать меня, скажи на милость?
ОЛЬГА Она так целует.
Пауза.
АННА (Изумление, открытие.) Да-а-а?
ОЛЬГА Конечно.
АННА (Мечтательно.) Тогда я согласна.
Пауза.
ОЛЬГА Вопросов больше нет?
АННА (Мечтательно.) Тогда я согласна.
ОЛЬГА Всё. Не мешай мне. (Углубляется в чтение.)
АННА Надо же? Любовь.
ОЛЬГА Анюта, я просила тебя.
Долгая пауза.
АННА И что уж такого интересного в этой твоей книге?
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Много всего.
Долгая пауза.
АННА Вот я бы, к примеру сказать, как оне не смогла.
ОЛЬГА (Отрывается от книги.) Как?
АННА И спать и спать, и спать. (Пауза.) Уж какое утро! Свежестью пахнет! (Пауза.) Прохладно. (Пауза.) Чай. (Пауза.) Любовь. (Пауза.) Мысли разные в голову приходят, лошади. (Пауза.) Опять же ты читаешь, не кричишь.
ОЛЬГА Да разве я хоть раз повысила на тебя голос?
АННА Голос, может быть, и не повысила, но вот посмотришь иногда так, что сразу становится ясно – кричишь.
ОЛЬГА Не выдумывай (Возвращается к чтению).
Долгая пауза.
АННА Всё же я разбужу их.
ОЛЬГА (Не прерывая чтения.) Не смей!
АННА (Молниеносный ответ.) А сейчас? А сейчас вот, разве ты не кричала на меня?
ОЛЬГА (Переворачивает страницу.) Нет.
Пауза.
АННА Ну, уж я и не знаю тогда.

Входит Тёмкин. В его руках ведерко и удочки.

АННА (Сияет.) Тёмкин, почему вы каждый раз ходите рыбачить без меня? Вот почему вы не хотите научить меня ловить карасей? (Пауза.) Вы боитесь, что я наловлю больше вашего? И наловлю. (Пауза.) Нет, я серьёзно, в чём дело, Тёмкин?
ОЛЬГА (Откладывает книгу.) Анюта, сколько раз я тебя просила не называть Дмитрия Ильича Тёмкиным? В твоём исполнении это звучит очень и очень вульгарно. Здравствуйте, Дмитрий Ильич.
АННА Хотите чаю, Тёмкин? Простите, Дмитрий Ильич, хотите чаю? Я только что заварила.
ТЁМКИН Спасибо, не откажусь.

Анна издаёт грудной кошачий звук, всплескивает руками, точно получив доказательство собственной правоты в чрезвычайно важном вопросе, бросает сестре многозначительное «Вот!» и устремляется в дом.

ТЁМКИН (Вслед.) Анюта, отнеси рыбу на кухню!

Опрокинув вазу с цветами, Анна возвращается, берёт одну из удочек, рассматривает её.

АННА Хороша эта удочка?
ТЁМКИН По мне хороша.
Пауза.
АННА А зачем верёвочка прозрачная? Чтобы рыбка не видела?
ТЁМКИН Да. Эта верёвочка называется леской.
Пауза.
АННА А то, что она прозрачная – коварство или гуманизм?
ТЁМКИН Вот это вопрос!
АННА Для чего она прозрачная? Чтобы обмануть рыбку, или чтобы она приняла смерть без томительного ожидания?
Пауза.
ТЁМКИН Откровенно говоря, Аннушка, я не думал над этим.
Пауза.
АННА Однозначного ответа нет. Можно и так, и так. Всё зависит от того, в чьих руках удочка. Согласны?
ТЁМКИН Согласен.
АННА Рассудительная я?
ТЁМКИН Ещё бы.

Анна подхватывает ведро и с уже знакомым урчанием исчезает в дверном проеме. Тёмкин усаживается в освободившееся кресло.

ТЁМКИН А вы всё читаете, Ольга Сергеевна?
ОЛЬГА Да.
ТЁМКИН И что же это, позвольте полюбопытствовать?
ОЛЬГА «Похвала глупости».

Тёмкин смеется.

ОЛЬГА Почему вы смеётесь?
ТЁМКИН Нет, нет, простите меня, ничего особенного. Просто такой выбор…
ОЛЬГА Чем же плох мой выбор?
ТЁМКИН Не знаю. Очевидно, хорош. Только мне представлялся какой-нибудь дамский роман.
ОЛЬГА Я похожа на поклонницу дамских романов?
ТЁМКИН Да, да, вы правы. Вот только кажется мне, что вам было бы полезно хоть иногда отвлекаться от философии.
ОЛЬГА Это не философия, Дмитрий Ильич. Это – дневники бессмертия. Философии я сама терпеть не могу.
ТЁМКИН Атеистическая чушь.
ОЛЬГА А вы простились с атеизмом, Дмитрий Ильич? Давно ли?
ТЁМКИН Я и не был никогда атеистом. Правда, в полной мере религиозным человеком назвать себя не могу, однако крещён, иногда бываю в церкви, когда чувствую вдохновение, да и дед мой, к слову сказать, был священником.
ОЛЬГА Нынче все сделались набожными.
ТЁМКИН Было бы неплохо, пусть и формально, на первом этапе, да только сдается мне, Ольга Сергеевна, что слухи о всеобщей набожности сильно преувеличены.

Согнувшись от тяжести, покряхтывая, Анна вносит громоздкий дымящийся самовар. Тёмкин тотчас вскакивает, отнимает его и устанавливает на столе. Анна немедленно занимает своё место.

ТЁМКИН Что же ты не сказала, что отправилась за самоваром?
АННА Вот уж галантный кавалер, правда, Оленька?
ОЛЬГА Анюта, начинай, однако, носить стулья, детка. Скоро будем завтракать.

Анна убегает.

ОЛЬГА (Перебирает страницы.) Вот послушайте, Дмитрий Ильич. Если бы кто-нибудь сорвал на сцене маски с актёров, играющих комедию, и показал зрителям их настоящие лица, разве не расстроил бы он всего представления, и разве не прогнали бы его из театра каменьями, как юродивого? Ведь всё кругом мгновенно приняло бы новое обличье, так что женщина вдруг оказалась бы мужчиной, юноша – старцем, царь – жалким оборвышем, бог – ничтожным смертным. Устранить ложь – значит испортить всё представление, потому что именно лицедейство и притворство приковывают к себе взоры зрителей. Но и вся жизнь человеческая есть не иное что, как некая комедия, в которой люди, нацепив личины, играют каждый свою роль, пока Хорег не уведёт их с просцениума… И ещё. Разве так уж опасно заблуждался тот аргивянин, помешательство которого выражалось лишь в том, что он целые дни просиживал в театре один-одинешенек, смеясь, рукоплеща, радуясь, как будто присутствовал при исполнении восхитительной трагедии, тогда как в действительности перед ним не было ни единого актёра. Во всех остальных житейских делах он вел себя вполне разумно и дельно.
Но когда родственникам удалось победить болезнь лекарствами, и он пришёл в себя, то немедленно стал жаловаться:
…Не спасли вы меня, а убили,
Други, – сказал он, – клянусь! Ибо вы наслажденье исторгли,
Отняли силой обман, что приятнейшим был для сознанья.
Каково? (Пауза.) Невероятно точно, не правда ли?
ТЁМКИН Скорее грустно. (Пауза.) Очень и очень жаль их.
ОЛЬГА Кого?
ТЁМКИН Да всех. И аргивянина, и семью его несчастную, и рабов. В конце концов, все умерли и ещё не факт, что тем сравнялись и примирились. Истина непостижима, свет в конце туннеля отсутствует. Неравенство и беспробудная тоска.

Входит Анна.

АННА Что уж рыбу-то жарить?
ОЛЬГА Стулья, стулья, Анюта. Рыба потом.
АННА Как скажете, сударыня. (Пауза.) Тёмкин, здесь осы. Целое стадо. Все поголовно влюблены в меня. Берегитесь. (Убегает.)
ТЁМКИН (Вслед.) Ты удочки-то верни мне.
АННА (Возвращается.) Ни при каких обстоятельствах. Пока не пообещаете мне твёрдо, что возьмёте с собой на рыбалку. (Убегает.)
Пауза.
ОЛЬГА Я, Дмитрий Ильич, пытаюсь осуществить давнюю свою мечту.
ТЁМКИН Что за мечта?
ОЛЬГА Я себе загадала, вот наступит старость, отойдёт вся эта бессмысленная тошнотворная суета, усядусь в кресло и стану читать. Сутки напролет. Читать, читать. Ничего делать не буду. Только читать.
АННА (Вносит поднос с заварным чайником и чашками.) То оно и вышло. Анюта чай носит, а Оленька романы читает.
ОЛЬГА Стулья, Анна!

Анна убегает.

ТЁМКИН Побойтесь Бога, Ольга Сергеевна. Где же это старость-то вы увидели?
ОЛЬГА Отставить комплименты, Дмитрий Ильич – не по адресу. (Пауза.) А, потом, знаете, старость имеет столько преимуществ. Вот как раз у Эразма о старости много справедливого сказано. Хотите, найду вам это место?
ТЁМКИН Нет, нет, благодарю. Я теперь над первой вашей цитатой весь день плакать буду.
ОЛЬГА Как вам будет угодно. (Поднимается, наливает Тёмкину чай.) Однако попомните мои слова, пройдёт совсем немного времени, и вы попросите у меня эту книгу.
ТЁМКИН (Смеётся.) Всё может статься.
ОЛЬГА Впрочем, зачем вам? Ваша голова отдыхает.
ТЁМКИН (Улыбается.) Из чего это следует? (Принимает чай.) Благодарю.
ОЛЬГА (Возвращается в кресло.) Проверено. Как только мозги у мужчин отключаются, их тотчас тянет на комплименты.
ТЁМКИН Не знаю, что вы за человек, Ольга Сергеевна? Романов не любите, комплиментами пренебрегаете. Опасно это.
ОЛЬГА Очень может быть, что вы и правы.
АННА (Волоча по полу, вносит пару стульев.) А вы, Тёмкин мне комплименты делайте. Мне они – в радость. Опять же, романы я люблю очень.
ТЁМКИН Какие же ты любишь романы?
АННА Всякие. (Игриво смеется, убегает.)
Пауза.
ТЁМКИН (Ольге.) Вы просто устали. За плечами много печальных событий, отец не совсем здоров…
ОЛЬГА Не то, чтобы устала. И проблем не больше чем у других. (Пауза.) И вот что, Дмитрий Ильич, не слушайте, когда вам говорят, будто я все ещё в трауре по своему покойному мужу. (Пауза.) Наш брак не был идеальным, мягко говоря. (Пауза.) Вот, кажется, сморозила чепуху. Какая-то растерянность со вчерашнего вечера. (Пауза.) О чём мы с вами говорили? Ах, да. (Пауза.) Не знаю, поймёте ли вы меня? Слишком много разочарований. Слишком.
ТЁМКИН Ну, знаете, без этого не бывает. Всё зависит от взгляда. Вы же понимаете, всякий предмет имеет и оборотную сторону. Кто-то назовёт это опытом.
ОЛЬГА Вы – доктор, вам положено так говорить.
ТЁМКИН (Вздыхает.) Был когда-то доктором, Ольга Сергеевна. Теперь всё в прошлом.
Пауза.
ОЛЬГА Сколько раз я просила вас называть меня Ольгой? Ольга – так просто, а мне было бы теплее.
Пауза.
ТЁМКИН Играете со мной, Ольга Сергеевна?
ОЛЬГА Отнюдь.
Пауза.
ТЁМКИН Да вот никак не могу настроиться. Это оттого, что вы на Дмитрия не соглашаетесь.
ОЛЬГА Если вы и впрямь галантный кавалер, как утверждает Анюта, и вам действительно хочется, чтобы я чувствовала себя моложе, так и должно быть – Дмитрий Ильич и Ольга, Ольга и Дмитрий Ильич.
ТЁМКИН Но в таком случае я выгляжу ископаемым. А это жестоко. Вглядитесь в меня хорошенько, что общего у меня с троглодитом?
ОЛЬГА Вы плохо выбриты.
Пауза.
ТЁМКИН А у меня закончились лезвия. (Пауза.) Нет, не то. (Пауза.) Я намерен отпустить бороду. Как у безбожного графа Льва Николаевича Толстого.
ОЛЬГА И писать станете?
ТЁМКИН К сожалению, всё уже написано. Вот выводов не сделано, а написано всё, поверьте.
ОЛЬГА Да и какой же вы Дмитрий? Дмитрий – землепашец, а вы сутки за удочками дремлете, да в гамаке валяетесь. (Пауза.) Попиваете втайне.
ТЁМКИН Кто вам сказал?
ОЛЬГА А иначе и быть не может. Это закон и аксиома.
Пауза.
ТЁМКИН А хотите, я принесу вам своего вина?
ОЛЬГА Нет.
ТЁМКИН Напрасно. Я своим вином горжусь. (Пауза.) А хотите, украду вас, и отнесу к себе? Вы же никогда не бывали у меня? Неужели вам не интересно?
Пауза.
ОЛЬГА Что это с вами сегодня, Дмитрий Ильич?
ТЁМКИН (Грустно улыбается.) Сам не знаю. Что-то с кровью. Шумит как игристое. Странное утро.
ОЛЬГА Это давление. Принести тонометр?
ТЁМКИН Я всё понимаю. И принимаю, все ваши чудачества. (Пауза.) Это мило. Пахнет стариной, но, Ольга Сергеевна, дорогая, игра ваша затянулась и уже смотрится абсурдом. (Пауза.) Да как же можно заточить себя до конца дней? За что? Чем вы провинились перед миром, и чем мир-то виноват? (Пауза.) Не угоден? Так это другое. Можно не любить его, отторгать – соглашусь, сам недоумеваю и раздражён не меньше вашего, но добровольное заключение?! Это уже попахивает самоубийством.
ОЛЬГА И довольно.
Пауза.
ТЁМКИН Впрочем, что я лезу к вам? Живите, как хотите!
ОЛЬГА Ну-ну-ну. Отставить уныние! (Пауза.) Вы, Дмитрий Ильич, наш лучший друг, ангел наш. (Пауза.) Мы вас любим так, как теперь не любят. Обожаем, боготворим вас. (Пауза.) В самом деле, что мы без вас? (Пауза.) Да если бы вам захотелось чего-либо от нас по-настоящему, неужели вы всерьез думаете, что вам было бы отказано? (Пауза.) Вот только вам ничего не надобно, если на чистоту. Вам ведь теперь покой дороже всего, не так ли? (Пауза.) Вам ведь не хочется сомнений, терзаний, боли, правда? (Пауза.) Вы с величайшим облегчением оставили все это в прежней жизни, верно?
ТЁМКИН Зачем вы так?
ОЛЬГА Это – правда. Чистая правда. И говорю я вам это не с упреком. Со мною ведь та же история приключилась. И если бы не болезнь отца, я, пожалуй, могла бы назвать себя счастливой.
ТЁМКИН Но неужели вам не одиноко?
ОЛЬГА А что такое одиночество – вы знаете?
ТЁМКИН Думаю, что знаю.
ОЛЬГА Нет, Дмитрий Ильич, не знаете и знать не можете, потому что мужчина. В одиночестве понимают только женщины, ибо по определению зависимы. Так вот, самая страшная форма одиночества – это одиночество вдвоём. Когда нет возможности и сил бороться за жизнь. Понимаете?
ТЁМКИН Вы обожжены первым браком.
ОЛЬГА Давайте уйдём от этой темы. (Пауза.) Между прочим, если бы нас связывало нечто большее, чем дружба, вы бы мне этого сделать не позволили.
Пауза.
ТЁМКИН (Смеётся.) Прихлопнула как комара.
ОЛЬГА Так уж и комара.
ТЁМКИН Очень странное утро. (Пауза.) Действительно хочется выпить.
ОЛЬГА Вот и подтверждение моих слов.
ТЁМКИН Чаю. (Смеется.)
Долгая пауза.
ОЛЬГА Скучаете по профессии?
ТЁМКИН Иногда. (Пауза.) Не смертельно. (Пауза.) Я же, вы знаете, в деревне иногда практикую. (Пауза.) Но, знаете, уже не в охотку. Как говорится, исключительно для поддержания штанов. (Пауза.) Мне с вами хорошо. Правда. (Оживляется.) Мог ли я в юности предположить, что когда-нибудь дни напролет буду проводить в обществе самого профессора Томилина?
ОЛЬГА (Вздыхает.) Теперь уж он не тот.
ТЁМКИН Для меня ничего не изменилось. (Пауза.) И потом, вы должны учитывать, что с годами прошлое делается ярче и, пожалуй, реальнее настоящего. (Пауза.) Нас в студенчестве одно упоминание его имени в дрожь вгоняло. Вам по причине родства, невдомёк, что такое профессор Томилин! Глыба! Никогда не признавал компромиссов. Любил говорить, что всякий компромисс – шаг в пустоту. (Пауза.) Мог и указкой ударить. Да вы и сами знаете – вы ведь точная копия своего отца.
ОЛЬГА Что вы? Мы совсем разные. Я – слабая женщина.
ТЁМКИН Это вы – слабая женщина?!
ОЛЬГА Конечно.
ТЁМКИНА Да будь вы слабой женщиной, Ольга Сергеевна, я бы уже давно всякое ваше утро превратил в розовый сад. Я бы, не сомневайтесь, сумел отвлечь вас от тяжёлых книг.
ОЛЬГА Я же просила вас, Дмитрий Ильич, целый монолог вам только что выдала.
ТЁМКИН Пожалейте, оставьте мне хоть слова.
ОЛЬГА А это – пожалуйста. Сколько угодно.
Пауза.
ТЁМКИН Вам же приятно, признайтесь, иначе быть не может?
ОЛЬГА Вы безнравственны, не находите?
ТЁМКИН Ольга Сергеевна, мы уже в той стадии своего развития, когда…
ОЛЬГА Дальше последует пошлость, пошлости я не люблю. А по сему, довольно пустых хлопот на сегодня. (Пауза.) И возьмите же, наконец, когда-нибудь Анну с собой на рыбалку. Я хоть отдохну от неё, в самом деле.
Пауза.
ТЁМКИН Весы – одно слово.
ОЛЬГА Что?
ТЁМКИН По гороскопу вы весы, если не ошибаюсь? Единственный неодушевлённый знак зодиака.
ОЛЬГА Вот-вот. Эта чертовщина и погубила всё.
ТЁМКИН Отчего же чертовщина? Древняя наука. (Пауза.) Я так думаю, Ольга Сергеевна, погубило нас то, что мы оказались неготовыми к возвращению библейских времён. Мы, видите ли, волею судеб, однажды зажмурились крепко и надолго. Веру подрастеряли, безбожниками не стали. Так, серединка на половинку. А тем временем всё движется по спирали, если вы помните. В космос слетали – пора к Вавилону возвращаться. А мы глаз-то ещё не открывали. Вот и получается: на дворе новое тысячелетие, уж новые чудеса на пороге, а мы все в черноте кромешной. И космоса толком не видели, и Второе пришествие проспим.
ОЛЬГА Вы всё шутите. Это хорошо. Говорят, продлевает жизнь, но не лечит, увы.
ТЁМКИН Я не шучу. Я всё плачу.
ОЛЬГА В таком случае, отчего бы вам ни вернуться в город? Там веселее. Работой вы были бы обеспечены. Квартиру вы не потеряли, насколько я знаю. Что же вы в Липки прозябаете? Дальше Липок места нет на земле – ваши слова.
ТЁМКИН Видите ли, у меня в городе сердце начинает пошаливать и кашель появляется.
ОЛЬГА Поверьте как старому другу, Дмитрий Ильич, шутка – не ваша амплуа.
ТЁМКИН И указкой по голове. Вылитый профессор.
Смеются.
ОЛЬГА С нами он всегда был ласков. (Пауза.) Даже чересчур.
Долгая пауза.
ТЁМКИН Что касается работы – в моей профессии руки требуются. Я ведь, Ольга Сергеевна, золотой скальпель имею – не сидеть же мне на приеме в амбулатории? (Пауза.) Не прав? (Ловит сочувствующий взгляд Ольги Сергеевны, улыбается.) Нет-нет, не думайте, со мной все хорошо. И, потом, у меня есть образец для подражания – вот ваш папенька тоже не у дел.
ОЛЬГА Он – другое. Он не у дел по убеждениям.
ТЁМКИН (Смеётся.) А знаете, я всегда разделял его убеждения.
ОЛЬГА Да-а-а?
ТЁМКИН Я, может быть, жалею, что не пустился в затворничество сразу же следом за ним.
ОЛЬГА Сами себе противоречите.
ТЁМКИН Из противоречий соткан человек.
ОЛЬГА Противоречия – не единственный материал. Это вам как верующему человеку должно быть хорошо известно. В противном случае, всё не имеет смысла.
ТЁМКИН Как вы сказали? Не имеет смысла? А ведь вы недалеки от истины. Вы ведь теперь в самую точку попали. Смысла нет. Если бы вы, дорогая Ольга Сергеевна, ещё сумели принять это сердцем, уверяю вас, следом незамедлительно наступила бы легкость необыкновенная.
ОЛЬГА И вы тотчас погрузили бы меня в пучину разврата.
ТЁМКИН Нет, серьёзно, разве не хочется вам быть лёгкой? Хотя бы один день? Почувствовать, что это такое?
ОЛЬГА Нет.
ТЁМКИН Чёрт возьми, даже ваша сказочная вредность, хотите – верьте, хотите – нет, вам, Ольга Сергеевна, к лицу! Ах, как жаль, что я не увязался за вами сразу! Быть может, начни я ухаживать раньше…
ОЛЬГА Слова?
ТЁМКИН Умолкаю с зияющей раной в груди. (Пауза.) Нет, нет, вам определённо показаны дамские романы.
ОЛЬГА Избави Бог.
Пауза.
АННА (Вносит новую пару стульев.) А оне всё спят и спят. Уж сколько можно спать? (Пауза.) Лежат, не шелохнутся. (Пауза.) Я уж думала померли. Ан, нет, он ручкой вот так повёл, по одеялу похлопал, как будто ищет кого, и снова спать.
ОЛЬГА Погоди-ка, ты что, подсматривала?
АННА Разумеется. (Пауза.) Между прочим, там, в гардинах притаилась оса. Сидела тихонько – их не трогала. Стоило увидеть меня – тотчас атака. Почему?
ОЛЬГА Ну что с ней делать, Дмитрий Ильич?
АННА (Задумчиво.) Ручкой вот так повёл. Кого-то искал. (Пауза.) Кого? Вот – вопрос. (Пауза.) Оленька, ты не знаешь, у них собаки нет? (Пауза.) Может быть, с ними собака живёт? Так зачем же они её к кроватям приучили? Уж собак в кровати пускать нельзя. Правильно я говорю, Дмитрий Ильич? (Пауза.) А вы что-то загрустили, Тёмкин. Не печальтесь. Сейчас будем завтракать. Хотите пирогов с яблоками?
ТЁМКИН (Улыбается.) Очень.
АННА Так уж будут вам пироги. (Хвастливо.) Я пекла. (Со знакомым грудным звуком убегает.)
ТЁМКИН (Ольге.) У вас гости?
ОЛЬГА Юлия. Наша младшая сестра. Со своим другом.
АННА (Вносит стулья.) С мужем (Убегает.)
ОЛЬГА Со своим другом.
ТЁМКИН У вас есть сестра?
АННА (Вносит ещё пару стульев.) Юлька. Наша младшенькая. Стерва, конечно. Но прекрасна, как Шахерезада. Прекраснее нас и моложе, что беспокоит мою мучительницу, сестру Ольгу.
ОЛЬГА Анна!
АННА Тёмкин, лучше теперь бегите прочь, не то Юлька проснётся и вскружит вам голову. Так уже было…
ОЛЬГА Анна!
АННА С покойным Николаем Ивановичем, Оленькиным мужем, Царствие ему небесное!
ОЛЬГА (Анне.) Я, в самом деле, выпорю тебя! Подумать только, какая подлость?!
АННА А сколько можно издеваться над Тёмкиным?! Уж Тёмкин и рыбки принесёт, и грибочков принесёт, и слова такие говорит, а она – точно изваяние.
ОЛЬГА Анна!
АННА Не боюсь тебя и всё! Тёмкин, я тайно влюблена в вас. Лучше вас никого нет. Ухожу краснеть и стыдиться своих слов. (Нарочито медленно уходит.)
ТЁМКИН (Смеётся.) Прелесть!
ОЛЬГА Надо с ней пожить сорок лет, чтобы оценить по достоинству.
Пауза.
ТЁМКИН А вы никогда не говорили о том, что у вас есть ещё одна сестра.
ОЛЬГА Она живёт в городе. Так что и говорить-то не о чем.
Пауза.
ТЁМКИН Ваша родная сестра?
ОЛЬГА Родная, как будто.
Пауза.
ТЁМКИН То-то я вижу – на въезде автомобиль. Небывалое зрелище для этих мест.
АННА (Вносит ещё пару стульев.) Ага, вы видели этого красавца?
ТЁМКИН Да.
АННА (С вызовом.) Ну и как он вам? Правда, на лошадь похоже? (Пауза.) Или все же на акулу? (Пауза.) Помогите мне разобраться, Тёмкин. Я терзаема сомненьями, честное слово. Акул я никогда не видела, разве что на картинках. С одной стороны, лошадиное в морде этой машины просматривается очевидно. Но, с другой стороны, есть в ней что-то определённо хищное. (Пауза.) Помогите мне, Тёмкин, вы то уж наверняка акул в своей жизни повидали?
ТЁМКИН Случалось. Одно время я работал в Гаване…

Анна, не дослушав Тёмкина, убегает.

ТЁМКИН Она мне слепой дождик напоминает. Правда, есть в ней что-то от слепого дождика?
ОЛЬГА Обожаемая вами легкость. Вот что, Дмитрий Ильич, у нас таблетки кончились. Вы бы раздобыли. Не собираетесь в деревню?
АННА (С новой парой стульев.) Никаких таблеток, Тёмкин! Они меня уморить хотят. (Убегает.)
ТЁМКИН Мне кажется, Ольга Сергеевна, Ольга, простите, вы много лекарства даете ей. Я же приносил вам только две недели назад.
ОЛЬГА У отца бессонница, у меня бессонница.
ТЁМКИН А уж вам-то с отцом и вовсе ни к чему. Заварите пустырника, мяты…
АННА (С новой парой стульев.) Вот-вот! И я им говорю! (Намеревается бежать.)
ОЛЬГА (Анне.) Стоп! Зачем столько стульев? Довольно!
АННА А откуда тебе знать, Оленька, сколько соберётся гостей?
ОЛЬГА Каких гостей, Анюта?
АННА Уж не знаю, только вещает моё сердечко! Уж если одна машина прорвалась…
ОЛЬГА Прекрати валять дурака! У меня от тебя уже голова заболела. Никого больше не будет, слышишь? Никого.
АННА А мальчик Алеша?
ОЛЬГА Анюта, я, как будто, просила тебя?..
АННА Ну, вот. Скажите, Тёмкин, кричала она сейчас на меня?
ТЁМКИН (Улыбается.) Не знаю, я не обратил внимания.
АННА Обратили, обратили. Уж как кричала то ещё! Просто вы, Тёмкин, интеллигентный человек, а потому стесняетесь сказать. А я вот только что сказала. Прямо в глаза ей сказала, – Оленька, ты стала покрикивать, имей это в виду. (Пауза.) Вы уж привезите таблеток, доктор. Вот уж только не для меня, а для неё. И уж проследите, доктор, чтобы таблеточки шли по назначению. (Пауза.) А уж если человек выздоровел, так он уж выздоровел, и нечего его травить. Оне уже давно хотят отравить меня, Тёмкин. (Ольге.) Только кто вам будет пироги печь и самовары носить? Уж не знаю. Так, наверное, с голоду-то и издохти.
ОЛЬГА Боже мой, это что-то новенькое! Это что за «издохти»?
АННА А то и «издохти»! Вот Тёмкин знает. Спроси у него.
ТЁМКИН (Смеётся.) Ну, так что, Анюта, будешь ты меня пирогами кормить?
АННА Вас буду. А оне уж как хотят.
ТЁМКИН Не сердись на них.
АННА Как же не сердиться?
ТЁМКИН Они – хорошие.
АННА (Садится в кресло.) Да я знаю, что хорошие. Я жалею их, Тёмкин. И Юльку жалею, но больше всех – папочку.
Пауза.
ТЁМКИН А надолго они приехали?
АННА (С вызовом.) Навсегда.
ОЛЬГА Анюта, прошу тебя, оставь свои глупости, это же немыслимо всё утро молотить вздор.
АННА Почему вздор? Уж не думаешь ли ты, что им захочется уехать из такого-то рая? А когда они наших яблок отведают!..
ОЛЬГА Замолчи немедленно, дрянь!
ТЁМКИН Ольга Сергеевна, что случилось? Да вы не в себе. Я сразу не рассмотрел, а теперь вижу. (Пауза.) Что с вами? (Пауза.) Что случилось?
ОЛЬГА Случилось, Дмитрий Ильич. Случилось. (Пауза.) Вот, хотела сама принять решение, да что-то ничего не выходит, придется советоваться с вами. (Пауза.) Хоть вы и небриты. (Пауза.) Дело вот в чём. (Пауза.) Они приехали не просто так, в гости, но с определённой целью.
АННА Ой, да они соскучились, Оленька.
ОЛЬГА Приехали с определенной целью. Иного и быть не могло. Им до нас нет никакого дела, как и нам до них.
АННА Уж что ты такое говоришь?!
ОЛЬГА Они хотят отправить к нам, разместить здесь, расквартировать, не знаю, что ещё, поселить своего отпрыска – его сына от первого брака. Пятнадцатилетнего оболтуса, мотоциклиста…
АННА Уж сразу мотоциклиста!
ОЛЬГА …Он что-то там натворил, связался с компанией, проигрался в карты – не знаю. Одним словом, хотят его спрятать здесь на некоторое время…
АННА Юленька говорит – очень хороший мальчик.
ОЛЬГА …Привезли с собой огромные сумки. Суют мне какие-то деньги. Я, разумеется, сказала сестре, что если ещё раз увижу эту гадость, сожгу в печке…
АННА Уж мы небогато живём. Она – сестра наша. Могла бы и взять. Я – обветшалась.
ОЛЬГА …На большее меня не хватило. (Пауза.) Я, Дмитрий Ильич, не знаю, как отказать. (Пауза.) Не нахожу ни сил, ни слов. Издержки воспитания. (Пауза.) Куриная слепота. Обморок. Транс. Называйте, как хотите. Но, если отец, даст Бог, ещё как-нибудь выдержит приезд этой женщины, хотя их отношения почти разорваны, явление вольного юноши вне сомнений обернётся для него смертью…
АННА (На глазах слёзы.) Оленька, что ты говоришь?!
ОЛЬГА …притом мучительной смертью. У него, вы знаете, Дмитрий Ильич, уже был инсульт. Если его парализует, я попросту сойду с ума…
АННА (Плачет.) Оленька!
ОЛЬГА …А наследственность в нашем роду, как видите, тому располагает…
АННА (Сквозь слёзы.) Кого ты имеешь в виду, Оленька?
ОЛЬГА Эта компания – из того мира, понимаете, Дмитрий Ильич? До корней волос. Вы бы видели их манеры, как они одеты, какой запах от них исходит. Это запах борделя. Да что я вам втолковываю, когда вы машину их видели? Эти гости – крах, понимаете? (Пауза.) Четырнадцать лет здесь не было чужих. Мы прожили четырнадцать счастливых лет. (Пауза.) Отец, как будто помолодел. Анюта стала спокойнее.
АННА (Сквозь слёзы.) Что ты имеешь в виду, Оленька? (Пауза.) Ненавижу тебя, хоть ты и сестра мне! (Убегает.)
ОЛЬГА Вот видите – начинается. Я – в отчаянии!
Пауза.
ТЁМКИН Успокойтесь.
ОЛЬГА Я не знаю, что делать! Это – катастрофа!
Пауза.
ТЁМКИН Прежде всего, нужно успокоиться. Всё образуется. (Пауза.) Приедет парнишка, и что? (Улыбается.) Долой панику! Молодой крови попьём, Ольга Сергеевна, сами помолодеем.
Пауза.
ОЛЬГА Уф-ф, надо держать себя в руках. (Пауза.) Простите. (Пауза.) А вы немногим отличаетесь от Анюты.
ТЁМКИН Да что вы, в самом деле? Хотите, я возьму его к себе?
ОЛЬГА На пару вино пить будете?
ТЁМКИН Будем вместе встречать рассвет, ходить на охоту…
ОЛЬГА Нет-нет, это невозможно. Он всё равно будет являться к нам. Ругаться по матери.
ТЁМКИН Что же сразу ругаться?
ОЛЬГА Будет непременно. Теперь это у них государственный язык. Редко, когда простое слово проскочит. А в основном всё – матерщина. (Пауза.) Нет, отец не выдержит. (Пауза.) Мы все умрём. Безвыходная ситуация.
ТЁМКИН Мне думается, напрасно вы волнуетесь за Сергея Петровича, он – добрейший человек. (Пауза.) Знаете, однажды мы притащили к нему на лекцию ужа. Настоящего ужа. Вы же знаете, что он боится их, точно змей….
ОЛЬГА Перестаньте заговаривать мне зубы.
ТЁМКИН Ольга, да что с вами? Я вас не узнаю.
ОЛЬГА Я сама себя не узнаю.
ТЁМКИН Все будет хорошо. (Пауза.) А не кажется вам, Ольга Сергеевна, что мы сегодня представляем для них большую опасность, нежели они для нас?
ОЛЬГА О чём вы?
ТЁМКИН Да они же как дети.
ОЛЬГА Не знаю, не знаю. (Прислушивается.) Ну, вот, накликала, как будто, идут. (Берёт в руки книгу, делает вид, что читает.)

В сопровождении Анны Сергеевны входит Юлия Сергеевна.
Юлия – в шелковом пеньюаре, на Анюте шелковый красный платок.

АННА Мне подарен платок. Я не сниму его до конца дней. Фразы о том, что всякий дурачок любит красненький клочок, я не знаю и знать не желаю.
ЮЛИЯ Аннушка, ну что ты такое говоришь?! Это очень модный платок. Я покупала его для себя. В Брюсселе. В очень дорогом магазине.
АННА (Тёмкину.) Красавица наша!
ЮЛИЯ (Замечает Тёмкина.) Ой, простите, я вас не увидела.
ТЁМКИН (Поднимается с кресла.) Тёмкин Дмитрий Ильич, сосед и нахлебник.
ЮЛИЯ Очень приятно. Юлия. (Пауза.) Вы уж меня простите, я ещё от сна отойти не могу. Здесь так дивно спать! (Пауза.) Как же хорошо в Липках! Какой воздух! (Пауза.) А я ведь здесь была в последний раз, когда мне… погоди-ка, дай вспомнить… да, мне тогда исполнилось одиннадцать. Мы отмечали мой день рождения. (Пауза.) Тетя Лиза ещё была жива. (Пауза.) Оля, ты слышишь меня?
ОЛЬГА (Отрывается от чтения.) А, это ты? Уже проснулась? Прости, я увлеклась чтением. Здравствуй, Юленька. (Откладывает книгу.)
ЮЛИЯ Оля, ты помнишь, когда я была здесь в последний раз?
ОЛЬГА А разве ты была здесь?
ЮЛИЯ Ну, конечно. (Пауза.) Ты что же, всё забыла?
ОЛЬГА Садись. Скоро будем завтракать.

Анна и Юлия рассаживаются в кресла. Пауза.

АННА (Юлии шепотом.) Она всё помнит. (Пауза.) Немножко сердится на тебя, за то, что ты так долго не приезжала, но ты знаешь, она отходчивая. (Пауза.) Всё будет хорошо.
Пауза.
ЮЛИЯ Оленька, а в каком году умерла тётя Лиза?
ОЛЬГА Не знаю. Это у папы следовало бы спросить. (Пауза.) Но лучше этого не делать. Упоминание смерти всякий раз расстраивает его. (Пауза.) С ним теперь нужно говорить о яблоках.
Пауза.
ЮЛИЯ Он совсем плох?
ОЛЬГА Напротив. Если ты помнишь, он собирается жить до трехсот лет, с этой целью пьёт эликсир собственного изготовления. У него как будто даже стало меньше седины.
Пауза.
ЮЛИЯ Он всё ещё верит в это?
ОЛЬГА Больше, чем прежде.
Пауза.
ЮЛИЯ Наверное, это хорошо. Человек должен во что-то верить.
Пауза.
ТЁМКИН А вы, Юлия Сергеевна, находите это невозможным?
ЮЛИЯ А вы полагаете, что это – не чудачество?
ТЁМКИН Нет.
ОЛЬГА И вы туда же, Дмитрий Ильич?
ТЁМКИН Случаи долголетия – исторический факт. В Китае Лао-Цзын прожил пятьсот лет. Ему установлена статуя, предмет паломничества жаждущих бессмертия. (Пауза.) Конечно, выглядел он к концу жизни, судя по изображению, далеко не красавцем, но для того, чтобы прожить пять веков чем-то приходится жертвовать.
ОЛЬГА Опять вы со своим Китаем? Неужели вы не понимаете, что у них всё не так, как у обыкновенных людей.
ТЁМКИН Ну что же я могу поделать, если меня чрезвычайно занимает Китай? Особенно терракотовая армия. Ведь для чего-то была же она создана?
ОЛЬГА У них жизнь не месяцами, а тысячелетиями измеряется.
ТЁМКИН Так и должно быть, Ольга Сергеевна. В идеале так и должно быть.
ОЛЬГА Не знаю, не знаю.
АННА Не знаешь, так молчи. А я верю в папочкино бессмертие. (Пауза.) Только бы его не парализовало.
ОЛЬГА Анюта, опять глупости?
Пауза.
АННА Тёмкин, а паралитики очень страдают?
ТЁМКИН Конечно.
АННА Очень-очень?
ТЁМКИН Да, Аннушка.
АННА Ах, как жаль! Надо бы не допустить этого.
ОЛЬГА Анна!
Пауза.
АННА (Юлии.) А ваш Алёша точно приедет?
ЮЛИЯ Не знаю. Он, к сожалению, часто не держит слова.
АННА Но он – хороший мальчик?
ЮЛИЯ Он добрый. Только не волевой. (Пауза.) Это – наша вина. (Пауза.) Получается, что нам некогда заниматься с ним. Так много дел.
ОЛЬГА И у тебя дела?
ЮЛИЯ А как же? Анатолию Павловичу одному не управиться.
Пауза.
ОЛЬГА А где родная мать Алеши?
ЮЛИЯ Погибла.
Пауза.
ОЛЬГА А как она погибла?
ЮЛИЯ Покончила с собой.
Пауза.
ОЛЬГА А каким способом она покончила с собой?
ЮЛИЯ Утопилась. В ванне. Но зачем тебе эти подробности?
Пауза.
ОЛЬГА А вы с Анатолием Павловичем уже были знакомы к тому времени?
ЮЛИЯ Да, но какое это имеет значение? (Пауза.) Мы были всего лишь друзьями. (Пауза.) Это никак не связано… (Пауза.) На что ты намекаешь? (Пауза.) Ольга, по-моему, мы уже давно объяснились. (Пауза.) И условились не вспоминать былое. И ты поняла меня. И мы простили друг друга. И всё это уже в прошлом. И быльём поросло. И, в конце концов, это жестоко…
ОЛЬГА И довольно об этом.
Долгая пауза.
АННА Как своим, без передачи, признаюсь, я тоже потихоньку пью папочкин эликсир.
ЮЛИЯ А сколько ты намерена прожить?
АННА Триста сорок семь лет.
ОЛЬГА Скажи на милость, откуда такая точность?
АННА Мне очень нравится это число. Только не спрашивайте почему. Уж я и сама не знаю. (Пауза.) Хотите, я и вам принесу? У него огромная бутыль, так что он и не заметит.
ОЛЬГА Нет уж, уволь.
Пауза.
АННА Юленька, будешь?
ОЛЬГА Мне бы теперь яду.
АННА И яд у папочки есть. Но яду я тебе не дам. Я не знаю, где он у него лежит. А вы, Тёмкин, не желаете эликсира?
ТЁМКИН А я больше вино люблю.
ЮЛИЯ Послушайте, мы же привезли роскошное вино! И много других вкусностей. Анюта, ты разобрала сумки?
АННА Оленька запретила мне.
ЮЛИЯ Оля, почему?
АННА Нам это вредно.
Пауза.
ЮЛИЯ Что же, везти всё назад?
АННА Разумеется. А на что ты рассчитывала?
Пауза.
ЮЛИЯ Ольга, прошу тебя, не нужно обижать нас. Если бы не безвыходность ситуации, поверь, мы бы не потревожили вас. Очень жаль мальчишку. Хоть он и не родной мне…
ОЛЬГА Юля, ещё раз говорю, нам эта пища не годится. (Пауза.) У отца неблагополучно с желудком. (Пауза.) Он не удержится. Вы уедете, а мне потом возиться с ним?
Пауза.
АННА Оленька, может быть, один раз, в порядке исключения, как-нибудь можно?
ОЛЬГА И не уговаривайте.
ЮЛИЯ Ну, не знаю. (Пауза.) Я думала, мы все вместе посидим, отпразднуем встречу. (Пауза.) Так долго не виделись.
ОЛЬГА В конце концов у нас есть и своё вино, правда, Дмитрий Ильич?
ТЁМКИН Да, ещё какое! Принести?
ОЛЬГА Не нужно пока.
Долгая пауза.
АННА Юленька, а твой кавалер не будет ругаться, что ты отдала мне свой платок из Брюсселя?
ОЛЬГА Анюта!
ЮЛИЯ Нет, Аннушка, он не будет ругаться. Он будет очень рад. А когда увидит тебя в нём, возможно, что и счастлив.
Пауза.
АННА Что, идёт мне платочек?
ЮЛИЯ Очень.
Пауза.
АННА А вы что скажете, Тёмкин?
ТЁМКИН Замечательно идёт. Только ты его поноси немного и сними, ещё тепло, не по сезону сейчас.
Пауза.
АННА Завидуете мне, Тёмкин?
ТЁМКИН Не без этого.
Долгая пауза.
АННА Что же, Юленька, твой кавалер все ещё спит?
ОЛЬГА Анна!
ЮЛИЯ Анатолий Павлович проснулся. Приводит себя в порядок. Сейчас спустится.
АННА Он у тебя красавец-мужчина, Юленька. Имей это в виду. (Пауза.) Он у тебя принц. Ты его далеко от себя не отпускай. (Шепотом.) Знаешь, он давеча так на Ольгу смотрел…
ОЛЬГА Анна!
Пауза.
АННА Ну, так что уж, нести пироги?
ОЛЬГА Подождём отца.

В ярком белом костюме входит Ремезов.

РЕМЕЗОВ Всем доброе утро.
АННА (Юлии шепотом.) Как есть Гамлет. Уж где ты его нашла?
РЕМЕЗОВ (Анне.) Вы что-то сказали?
АННА (Игриво.) Я вот всё размышляю, а не лучше ли было бы вам завести настоящую лошадь?
РЕМЕЗОВ О чём вы?
АННА Ваша машина напоминает лошадь, не правда ли? Вот я и думаю, не лучше было бы вам завести настоящую, то есть подлинную лошадь.
РЕМЕЗОВ (Смеётся.) Ах, вот оно что? Я как-то не задумывался об этом.
АННА А вы призадумайтесь.
РЕМЕЗОВ Хорошо. (Тёмкину.) Мы, кажется, не знакомы, я – Ремезов. Анатолий Павлович.
ТЁМКИН Дмитрий Ильич. Тёмкин.

Обмениваются рукопожатием. Пауза.

ОЛЬГА Хотите чаю, Анатолий Павлович?
РЕМЕЗОВ Откровенно говоря, я поклонник кофе.
ОЛЬГА Простите, кофе не держим. Нам очень вредно.
РЕМЕЗОВ Напрасно вы думаете, что кофе вреден. Вот я совсем недавно читал…
АННА А мне кажется, лошади вполне способны говорить, только ими никто не занимается всерьёз. Не правда ли?
Пауза.
РЕМЕЗОВ (Смеётся.) Я как-то не задумывался об этом.
Пауза.
АННА А вы видели их глаза?
РЕМЕЗОВ Видел.
АННА И что?
ОЛЬГА Присаживайтесь, Анатолий Павлович, только вот это кресло не занимайте, это папино кресло, он должен вот-вот проснуться и будем завтракать.

Ремезов садится на стул. Пауза.

ТЁМКИН (Поднимается.) У меня есть кофе, я принесу. Я здесь неподалеку живу. Сосед, так сказать.
РЕМЕЗОВ Да что вы, не беспокойтесь, я и чаю выпью.

Тёмкин возвращается в исходное положение. Анна Сергеевна наливает Ремезову чай.

РЕМЕЗОВ (Делает глоток.) Отменный чай. Прекрасно. (Пауза.) Давно не пил чаю. (Пауза.) А знаете, вы правы, здесь, на природе нужно пить именно чай. (Пауза.) Всё же китайцы – мудрый народ. Зря говорят, что они глуповаты. Это впечатление создается оттого, что они плохо знают наш язык. (Пауза.) Мне приходилось иметь дела с китайцами, и, доложу вам, они производят самое приятное впечатление.
ТЁМКИН Вы увлечены Китаем?
РЕМЕЗОВ Не то, чтобы увлечен.
ТЁМКИН А чем вы занимаетесь, если не секрет?
РЕМЕЗОВ Раньше – всем понемножку. Всякое дело не считал для себя зазорным. Занимался спортом. Потом учился. Много учился. Ходить, одеваться, говорить. (Смеется.) Вот я вижу у вас в руках книгу, Ольга Сергеевна. Приходилось и мне много читать. (Пауза.) Однако столько книг как в вашем доме не встречал, честное слово. (Пауза.) Простите, отвлекся. Ну, так вот, со временем пришлось выбрать что-то одно. Сконцентрировался на игорном бизнесе.
ОЛЬГА Простите?
РЕМЕЗОВ Казино, игорные дома, бильярдные. Одним словом, слуга азарта. (Пауза.) Хотя сам не азартен. (Пауза.) А знаете, азартному человеку в игорном бизнесе долго не продержаться. Парадоксально, но факт. (Пауза.) В игорном бизнесе главное быть предельно внимательным и, разумеется, уметь считать. (Пауза.) Деньги. (Смеется.) Вот, собственно, и вся наука. (Смеется.) Спрашивается, зачем столько читал? Все равно ничего не отложилось. (Смеется.) Шучу. (Пауза.) Я ведь прежде был биатлонистом.
Долгая пауза.
ОЛЬГА Вам, наверное, не очень комфортно здесь? Все так простенько.
РЕМЕЗОВ (Машет руками.) Что вы, я и сам простой человек, и люблю всё простое.
Пауза.
ОЛЬГА Биатлон – это?..
РЕМЕЗОВ Бег, стрельба по мишеням.
ОЛЬГА А по людям?
Пауза.
РЕМЕЗОВ Не понял, виноват.
ОЛЬГА По людям доводилось стрелять?
РЕМЕЗОВ Нет, что вы? Зачем?
АННА (Шепчет Юлии на ухо.) Очень добрый человек. Ни на минуту не отпускай!
ОЛЬГА Анна!
Долгая пауза.
РЕМЕЗОВ Что же это за чай такой?
АННА Мы не знаем. Нам Дмитрий Ильич привозит из деревни в кулёчках, а на кулёчках ничего не написано.
ТЁМКИН Самый обыкновенный грузинский.
РЕМЕЗОВ Как? У вас ещё продают грузинский чай?
ТЁМКИН Представьте себе. И даже «чатку». Помните «чатку»?
РЕМЕЗОВ Нет.
ТЁМКИН Был такой деликатес. Для всех. (Пауза.) В прошлом веке.
РЕМЕЗОВ Не сталкивался, к сожалению.
Долгая пауза.
РЕМЕЗОВ Насколько я смог рассмотреть, дом уже очень старый. Половицы рассохлись. Надо бы ремонт затеять.
ЮЛИЯ Анатоль, хочешь, пока папа не проснулся, я покажу тебе знаменитый томилинские яблони?
ОЛЬГА Юля, отец любит сам показывать свои яблони. (Пауза.) Извините, Анатолий Павлович. Он уже скоро проснётся, вы сможете осмотреть и сад. (Пауза.) Сад тоже в упадке, ухаживать особенно некому, но мы его любим таким, какой он есть.
РЕМЕЗОВ Да я, собственно…
ОЛЬГА Он вам и виноград покажет, и груши.
РЕМЕЗОВ Да, да, конечно.
Долгая пауза.
РЕМЕЗОВ Вы меня простите, Ольга Сергеевна, я, в виду расположения к вам хочу сказать одну вещь, без обид, это вам пригодится в будущем… Вы уж, Ольга Сергеевна, никогда не спрашивайте, приходилось ли тому или другому убивать. Правды вам никто не скажет, а насторожиться могут. (Пауза.) Только, умоляю, ко мне это не относится. (Пауза.) Это – на будущее. Мало ли с кем вам придётся иметь дело.
ОЛЬГА Благодарю вас, Анатолий Павлович, впредь буду осторожнее.
РЕМЕЗОВ Осторожность здесь как раз ни при чём…
ОЛЬГА Я усвоила.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Еще раз простите меня.
ОЛЬГА Да не за что мне прощать вас.
Пауза.
ТЁМКИН (Ремезову.) Что, много теперь убивают?
РЕМЕЗОВ Да, к сожалению. (Пауза.) Прямо скажем, неспокойно. (Пауза.) Но знаете, былого напряжения, тревожного ожидания, паники уже нет. Человек ко всему привыкает. (Пауза.) Вот я обратил внимание, что на похоронах теперь меньше плачут. Памятники стали как будто менее приметными. (Пауза.) Всё встало на свои места: тело – это тело, душа – это душа. И не нужно путать одно с другим. (Пауза.) К телу стали относиться проще. Например, из тел делают скульптуры. Очень неплохие. Я был на такой выставке в Германии. Всё очень достойно. (Пауза.) Например, появились такие полуофициальные кафе, для избранных, где можно попробовать особым образом приготовленное человеческое мясо. (Пауза.) Например, через некоторое время, мы сможем тела своих близких не зарывать в землю, но забирать к себе домой. Согласитесь, тело много лучше, нежели горстка пепла или выцветшая фотография.
ТЁМКИН Кстати, история знает подобные случаи. В том же Китае двое уже пожилых людей оставили себе тело умершей своей матери. У покойницы была отдельная комната. Каждое утро перед завтраком, они выносили её в обеденную комнату, усаживали вместе с собой за стол, разговаривали с ней, отмечали семейные праздники и так дальше.
РЕМЕЗОВ Это очень гуманно и разумно.
ОЛЬГА Но, может быть, достаточно об этом?
РЕМЕЗОВ Ой, простите великодушно, я, кажется, увлёкся, совсем забыл, что нахожусь в женском обществе.
ОЛЬГА Да нет, ничего страшного. Мы все здесь, кто-то больше, кто-то меньше, имеем отношение к медицине. Просто тема, согласитесь, не к завтраку.
ЮЛИЯ Видишь ли, Оленька, это для Анатолия Павловича – наболевшее. Он безумно влюблен, думаю, что и по сей день, в свою супругу, и, после её смерти пытался проделать с ней этот фокус.
РЕМЕЗОВ Юлия, мне бы не хотелось…
ЮЛИЯ Да что уж, Анатоль, здесь все свои. Так вот. Ни моего, ни Алешиного совета, он разумеется не спросил…
РЕМЕЗОВ Неправда. Я говорил с сыном. Он был очень рад. Ты знаешь, как он был привязан к матери!
ЮЛИЯ Только он не учел, что не все мыслят так же прогрессивно. Слава Богу, ему даже за большие деньги не разрешили сделать этого.
ТЁМКИН И чем же, интересно, они аргументировали, Анатолий Павлович?
РЕМЕЗОВ Тем, что подобный проект существует, но пока находится в стадии разработки. А пока решение будет приниматься, покойницу следует захоронить. Хотя бы временно. Но, сами понимаете, пока вся эта волокита закончится, тело уже превратится в тлен.
Пауза.
ЮЛИЯ Он думает, что я не догадываюсь, зачем ему понадобилось тело.
РЕМЕЗОВ Юленька, опомнись!
ЮЛИЯ (Ремезову.) Я знаю о тебе много больше, чем ты думаешь!
РЕМЕЗОВ А вот этого ты мне не говорила, хорошо?
ОЛЬГА Ну, всё. Успокойтесь.
Пауза.
ЮЛИЯ (Ремезову.) Я, между прочим, в том числе, думаю и о покойной. Она была приличной женщиной. Я ни разу не услышала от неё упрека в свой адрес. Так что, нужно иметь хоть каплю уважения! Не думаю, что, зная о твоих планах, она позволила бы тебе сотворить с собой такое.
ОЛЬГА Успокойся!
Пауза.
РЕМЕЗОВ Ещё раз прошу великодушно простить меня.
ОЛЬГА Забудем об этом.
Долгая пауза.
АННА Какой вы интересный человек, Анатолий Павлович!
РЕМЕЗОВ (Улыбается.) Правда?
АННА Очень. Очень. (Пауза.) С вами должно быть, так хорошо мечтать. (Пауза.) Мне ведь здесь совсем не с кем мечтать. (Пауза.) Тёмкину до меня нет дела – он увлечен Ольгой. (Пауза.) Разве только с папочкой. Папочка понимает меня, но всё время спит. (Пауза.) Я бы вам доверилась, Анатолий Павлович.
РЕМЕЗОВ (Улыбается.) Спасибо.
Пауза.
АННА (Ремезову.) А хотите, я убью себя, и подарю вам своё тело? Здесь вам не запретят играть с ним. Это край света. Здесь никого не бывает.
РЕМЕЗОВ Не понял. Что вы такое говорите? (Пауза.) Что она такое говорит? (Пауза.) Вы шутите? (Пауза.) Пожалуйста, не нужно шутить такими вещами.
АННА (Ремезову.) Вы испугались, Ремезов? Можно я буду называть вас Ремезов? Я всегда называю по фамилии тех, кому доверяюсь. И в этом нет никакой пошлости. Скажите, вы испугались, Ремезов?
РЕМЕЗОВ Не то, чтобы испугался, но как-то…
АННА Вы привыкнете ко мне, и не станете пугаться.
РЕМЕЗОВ Да, но я, в известной степени…
АННА Я могу показаться вам немного странной, но, поверьте, я очень и очень хорошая.
РЕМЕЗОВ Безусловно, просто…
АННА В прежней жизни я была осой. Бессмысленным, но полным любви существом. Я это только сегодня поняла.
РЕМЕЗОВ Это любопытное наблюдение…
АННА Идёт мне Юлькин платок, как вы находите?
РЕМЕЗОВ Очень.
ОЛЬГА Анна, мне придётся выпороть тебя!
АННА Нет! За что?! Нет! (Пауза.) И что уж ты все время одёргиваешь меня? В кои веки встретила человека, которому можно довериться, и вновь ты одёргиваешь меня. (Глядя на Ольгу Ремезову шепотом.) Приезжайте чаще, Ремезов.
РЕМЕЗОВ Хорошо.
Пауза.
АННА Скажите, а вы не могли бы раздобыть ламу?
РЕМЕЗОВ Какую ламу?
АННА Настоящую южноамериканскую ламу.
РЕМЕЗОВ А на что вам лама?
АННА Разве вы не догадываетесь?
РЕМЕЗОВ Признаться, не догадываюсь.
АННА Только представьте, в нашем саду, среди тенистых яблонь путешествует настоящая лама. Представляете? (Пауза.) Представили?
РЕМЕЗОВ Откровенно говоря…
АННА Приезжайте, если даже не найдете ламы.
РЕМЕЗОВ (Улыбается.) Хорошо.
Пауза.
АННА Вы понравитесь папеньке.
РЕМЕЗОВ (Улыбается.) Очень рад.
Пауза.
АННА Вы мне очень понравились, а, значит, и папеньке понравитесь.
РЕМЕЗОВ (Улыбается.) Очень рад.
Пауза.
АННА Биатлонист. Вы настоящий биатлонист, Ремезов. Я представляла себе биатлонистов именно такими как вы.
РЕМЕЗОВ (Улыбается.) Спасибо.
ЮЛИЯ Нашли друг друга.
АННА (С вызовом.) Нашли.
Пауза.
РЕМЕЗОВ (Ольге.) Я надеялся познакомиться с вашим отцом ещё вчера…
ОЛЬГА Вы слишком поздно приехали, он в это время уже готовится ко сну. Но он знает, что вы здесь. (Анне.) Анюта, папа знает, что Юленька приехала не одна?
АННА Не беспокойтесь сестрица, он всё знает. (Пауза.) Только я, Анатолий Павлович, сказала, что вы пришли пешком.
РЕМЕЗОВ Пешком?
АННА Да.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Но почему пешком?
АННА Он очень не любит машин.
РЕМЕЗОВ Вот как?
АННА Да.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Странно…
ЮЛИЯ (Ремезову.) Я говорила тебе, что он боится машин. Ты просто забыл. (Пауза.) Он всегда боялся машин. (Пауза.) Преимущественно из-за нас. (Пауза.) Боялся, что мы можем оказаться в катастрофе. И мы всегда ездили на трамвае. Или ходили пешком. (Пауза.) Хотя ему полагалась машина. Он был крупным учёным, и ему полагалась машина. (Пауза.) Действительно, лучше не говорить ему, что мы приехали на машине.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Да, но пешком сюда дойти невозможно…
ЮЛИЯ Возможно, Анатолий Павлович, возможно. Если очень – очень захотеть, возможно.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Да, но что он подумает обо мне?
ЮЛИЯ Хорошо подумает. Он очень любит простых людей. (Пауза.) Подумает, что мы следим за здоровьем, ведём активный образ жизни.
РЕМЕЗОВ Как будет угодно. Конечно.
Пауза.
ОЛЬГА И в игорном бизнесе папа тоже не очень разбирается. Боюсь, что в этом вопросе он не сможет стать вам достойным собеседником.
РЕМЕЗОВ А вот это вы зря. Знаете сколько у нас старичков в казино? Не поверите, они просто живут там.
ОЛЬГА Папа – другой.
РЕМЕЗОВ Да что же вы никогда не играете в карты? Вечером, на свежем воздухе – это такое удовольствие…
ОЛЬГА Мы – другие, Анатолий Павлович.
РЕМЕЗОВ Ну, что же. (Пауза.) И всё же странно…
ОЛЬГА Другие.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Здесь можно курить?
ОЛЬГА Да, конечно.

Ремезов извлекает из нагрудного кармана сигару.

ОЛЬГА Ой, простите, ради всего святого, Анатолий Павлович, возьмите лучше папиросу?
РЕМЕЗОВ Папиросу?
ОЛЬГА Да. Вы же давно не курили папирос?
РЕМЕЗОВ Я никогда их не курил.
ОЛЬГА Правда? А вы попробуйте. Необычный вкус. И потом, очень-очень полезно.
РЕМЕЗОВ (Прячет сигару.) Нет, нет, благодарю. (Пауза.) Я это по инерции. Просто немного растерялся и забыл, что никогда не курю на природе. (Пауза.) Свежий воздух. Грешно. (Пауза.) Вообще я курю редко. Только когда волнуюсь.
ОЛЬГА А вы волнуетесь?
РЕМЕЗОВ Есть немного. Сам не знаю, почему.
Пауза.
АННА (Ремезову.) У нас только папочка курит сигары. Если он услышит, что кто-нибудь ещё курит сигары, очень расстроится. А мы не хотим, чтобы он расстраивался.
ОЛЬГА Анна, что ты придумываешь?
АННА Я не придумываю. (Ремезову.) У него огромная коробка с трофейными сигарами. Ему подарили после войны. (Смеется.) Он думает, что, коль скоро прошло так много времени, теперь он единственный обладатель сигар на всем белом свете.
ОЛЬГА Анна, балаболка!
АННА Я не балаболка – я Аннушка. (С высоко поднятой головой уходит в дом.)
РЕМЕЗОВ Она забавная.
ОЛЬГА Очень.
Долгая пауза.
РЕМЕЗОВ (Тёмкину.) Вы здесь круглый год живете?
ТЁМКИН Да. У нас здесь, знаете ли, что-то наподобие коммуны. В деревню – только по необходимости. В город – никогда. Чтобы не случилось. (Пауза.) Этакий, знаете ли, Иерихон.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Не любите город?
ТЁМКИН Нет. И никогда не любил.
РЕМЕЗОВ А я вот был горожанином по призванию. Шум, суета – все это приятно будоражило, вдохновляло. (Пауза.) Так было до недавнего времени. (Пауза.) Да. (Пауза.) А теперь вот, кажется, завидую вам. Будь моя воля, я бы поселился здесь. Так тихо, покойно.
ТЁМКИН Оставайтесь.
РЕМЕЗОВ (Горько улыбается.) Да, когда такое было бы возможно.
ТЁМКИН Трудно сделать первый шаг. Мы неохотно расстаёмся со своими привычками, боимся рвать связи, которые нередко и не нужны нам уже давно, и в тягость. Но, зато, если уж выбор сделан, поверьте мне, наступают счастливые дни безмятежности.
РЕМЕЗОВ Нет, нет, мне нельзя вас слушать. Велик соблазн, знаете ли.
ТЁМКИН От нас, если уж объективно, мало что зависит. Как говорится мы – предполагаем…
РЕМЕЗОВ Полностью согласен с вами.
Пауза.
ТЁМКИН А вообще мечты исполняются, не обращали внимания?
РЕМЕЗОВ Да. Есть такое наблюдение.
Пауза.
ТЁМКИН Здесь такая тишина!
РЕМЕЗОВ Да.
Пауза.
ТЁМКИН Любите тишину?
РЕМЕЗОВ Очень.
ТЁМКИН Приезжайте к нам поздней осенью или зимой. Когда мы молчим.
РЕМЕЗОВ Как понять, молчим?
ТЁМКИН Очень просто. Иногда до пяти суток доходит, когда никто из здесь присутствующих, а равно и отсутствующих, но проживающих здесь не произносит ни единого слова.
РЕМЕЗОВ И у вас выходит?
ТЁМКИН А почему бы и нет? Мы так долго вместе, что научились слышать друг друга без слов. Вот выпадает снег, и мы умолкаем. Колоссальное удовольствие! В такие дни из тишины можно снежных баб лепить.
РЕМЕЗОВ Чудеса, да и только.
ТЁМКИН Уж чего-чего, а чудес у нас хватает.
Долгая пауза.
ТЁМКИН (Ремезову.) Я только вот чего не могу понять, зачем они все же с воробьями расправились? В этой истории всё не так просто и присутствует, на мой взгляд, нечто над нашим пониманием. Вам не кажется, Анатолий Павлович, что во всём этом кроется какой-то особенный, неведомый нам смысл?
РЕМЕЗОВ О чём вы, Дмитрий Ильич?
ТЁМКИН Да о китайцах же.
Пауза.
РЕМЕЗОВ О китайцах?
ТЁМКИН Ну да, вам же приходилось иметь с ними дело?
РЕМЕЗОВ Ах, вы о китайцах? Честное слово, не знаю. (Пауза.) Затрудняюсь ответить. (Пауза.) А что случилось с воробьями?
ТЁМКИН Китайцы истребили их. (Пауза.) Днём и ночью ходили с колотушками, не давая им присесть. Ну и, одним словом, воробьи погибли. Васе до одного. (Пауза.) Потом это обернулось трагедией для сельского хозяйства, но бедных птичек уже было не вернуть. (Пауза.) Такая, казалось бы, бессмысленная тварь, не стой той же осы, а вот видите, оказывается, приносила пользу.

Анна в новом платье, с прикреплённым к лифу ярким бумажным цветком в тон платку входит и принимается дефилировать по веранде, тщетно пытаясь привлечь внимание окружающих.

РЕМЕЗОВ Воробьёв действительно стало меньше. Я заметил.
ТЁМКИН Правда?
РЕМЕЗОВ Да, да. Я ещё удивился: что-то ни воробьёв, ни голубей не стало. Раньше шагу было не ступить, а теперь всё больше вороны.
ТЁМКИН Интересно. Почему так?
РЕМЕЗОВ Вороны разумнее.
ТЁМКИН Думаете, в этом причина?
РЕМЕЗОВ Конечно.
ТЁМКИН Скажите, а что вы думаете по поводу терракотовой армии?
РЕМЕЗОВ По какому поводу?
ТЁМКИНА Терракотовая армия, не может быть, чтобы вы ничего не слышали о ней.

Оса пытается атаковать Ремезова. Он неподвижен, некоторое время следит за ней взглядом, наконец, резким движением руки ловит её в кулак. Смеётся.

РЕМЕЗОВ У вас осы.
АННА Отпустите её! Немедленно отпустите её!
РЕМЕЗОВ Она может укусить.
АННА Почему вы так решили?
РЕМЕЗОВ Знаю.
Пауза.
АННА А вас когда-нибудь кусали?
РЕМЕЗОВ Они меня боятся.
АННА А меня любят. Немедленно отпустите осоньку!
РЕМЕЗОВ (Отпускает осу.) Пожалуйста.
АННА (Невидимой осе.) Лети ко мне, моя хорошая. (Пауза.) Не хочешь? Обиделась? (Пауза.) Ну вот, теперь она и на вас обиделась. (Пауза.) А на меня ещё давеча обиделась. (Пауза.) Не повезло ей с нами.
РЕМЕЗОВ Прилетит ещё.

Долгая пауза.
Точно гром тишину разрывают аккорды Первого концерта Чайковского.

АННА Папа проснулся! (Убегает.)
Пауза.
РЕМЕЗОВ (Ольге громко, стараясь перекричать музыку.) Ваш отец любит музыку?
ОЛЬГА (Громко.) Очень! Он, когда просыпается, всегда включает Чайковского. (Пауза.) Первый концерт. (Пауза.) Говорит, что это заряжает его на весь день.
РЕМЕЗОВ (Громко.) Ваша сестра больна?
ОЛЬГА (Громко.) Что?
РЕМЕЗОВ (Громко.) Что с вашей сестрой?
ОЛЬГА (Громко.) Она помогает отцу одеться.
Пауза.
РЕМИЗОВ (Громко.) Она больна?
ОЛЬГА (Громко.) Кто?
РЕМЕЗОВ (Громко.) Ваша сестра?
ОЛЬГА (Громко.) Юлия?
РЕМЕЗОВ (Громко.) Да не Юлия.
ОЛЬГА (Громко.) Что?
РЕМЕЗОВ (Громко.) Другая.
ОЛЬГА (Громко.) Я ничего не слышу.

Музыка резко обрывается.

РЕМЕЗОВ Что случилось?
ОЛЬГА По-видимому Анюта сообщила папе о вашем приезде.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Но она сообщила ему об этом ещё вчера?
ОЛЬГА Вероятнее всего он заспал. (Пауза.) Вы должны понимать, он уже немолодой человек. Память уходит.
Пауза.
РЕМЕЗОВ А сколько лет вашему отцу?
ОЛЬГА Этого никто, кроме него самого не знает.
РЕМЕЗОВ Как такое может быть?
ОЛЬГА Он всегда хранил свой возраст в тайне.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Простите, когда гремела музыка, я спросил вас что с вашей сестрой?
ОЛЬГА Вам лучше знать, вы как будто вместе живёте?
РЕМЕЗОВ Я имею в виду Анну.
ОЛЬГА А что именно вас интересует?
РЕМЕЗОВ Она больна?
Пауза.
ОЛЬГА А зачем вам это?
РЕМЕЗОВ Просто так спросил, без задней мысли. Полюбопытствовал, так сказать. (Пауза.) Но если мой вопрос показался вам бестактным…
ОЛЬГА Показался.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Простите.
ОЛЬГА Прощаю.
Долгая пауза.
ЮЛИЯ Вот что, Анатолий Павлович, нам, я думаю, лучше уехать. (Поднимается.)
РЕМЕЗОВ Почему? Что случилось?
ЮЛИЯ Ничего. Просто, мне кажется, так будет лучше для всех.
РЕМЕЗОВ Это из-за моего вопроса? Простите, я не хотел…
ЮЛИЯ Нет. Это не из-за твоего вопроса.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Да, но как же?..
ЮЛИЯ Так нужно.
ОЛЬГА В чём дело, Юлия?
ЮЛИЯ Нам нужно домой! (Пауза.) Едем, Анатолий Павлович! Едем, едем! (Пауза.) Алёшка там один. Оставлять надолго его нельзя. (Поднимается.) Поедем, засветло будем дома.
РЕМЕЗОВ Он сказал, что сам приедет сюда. Теперь уж в пути, наверное.
ЮЛИЯ Встретим по дороге. Вставай, прошу тебя.
ОЛЬГА (Юлии.) Немедленно сядь и прекрати истерику! (Пауза.) Ты слышишь меня?! Немедленно сядь и прекрати истерику!
Пауза.
ЮЛИЯ (Ольге.) Дай папиросу.

Ольга протягивает папиросу Юлии. Та закуривает.

ОЛЬГА Это что ещё за новости? Ты задалась целью убить отца? (Пауза.) Хочешь уехать, так и не увидев его? (Пауза.) Спустя четырнадцать лет?
ЮЛИЯ Но я же вижу!..
ОЛЬГА Помолчи! Оставь свои глупости при себе. (Пауза.) Что ты видишь? Ты ещё ничего не видишь. Ты ещё не проснулась. (Пауза.) Пойди и переоденься, будь любезна. Сейчас спустится отец, а ты в ночнушке. (Пауза.) Здесь не бордель, Юлия Сергеевна, а приличный дом. (Пауза.) Шагом марш переодеваться!

Юлия поднимается, идёт в дом.

РЕМЕЗОВ Вот это – да!
ТЁМКИН Так то, брат.

Входит Анна. Без платка.

ОЛЬГА Что случилось?
АННА Папочка велел завтракать без него.
Пауза.
ОЛЬГА Что случилось?
АННА Он сказал, что теперь, коль скоро у нас дорогие гости, он будет бриться. И освободится не раньше, чем к ужину. (Пауза.) Что уж мне пойти разогревать пироги? Уж теперь все остыло.
ОЛЬГА Ну, что поделаешь? Ступай.

Оса жалит Ремезова. Анатолий Павлович вскрикивает и автоматически бьёт себя по шее. Долгая пауза.

АННА Вы убили её?
ТЁМКИН (Рассматривает осу на ладони.) Не знаю. (Пауза.) Во всяком случае, она не шевелится. (Пауза.) Не знаю.

Анна опускается на пол. Так пытаясь ухватиться за воздух, с растерянной, виноватой улыбкой, обыкновенно садятся мимо стула вследствие гадкой шутки. 
Действующие лица неподвижны. Мёртвая тишина.

ВЕЧЕР

Вечереет. 
Тёмкин и Ремезов за накрытым столом. В ожидании отсутствующих к еде не прикасаются, пьют вино, наливая из большой чёрной бутыли.

ТЁМКИН Как говорится, голенькими рождаемся и голенькими умираем. Вот когда, случается, видишь перед собой семь, девять таких голеньких в анатомическом театре, думаешь, до чего же мы все одинаковые.
РЕМЕЗОВ Нет, нет есть особенные, скверные люди. Они сразу бросаются в глаза. Хоть на улице, хоть в анатомическом театре.
ТЁМКИН Искривление пространства.
РЕМЕЗОВ Это нужно доказать.
ТЁМКИН Сам факт существования кривых зеркал, чем не доказательство?
РЕМЕЗОВ А вы не заметили, что комнат смеха не стало? Поезжайте в любой парк и убедитесь!
ТЁМКИН Вот послал Господь собеседника! Как же хорошо!
РЕМЕЗОВ Очень, очень скверные люди. Их много, их ни с кем не спутаешь, и какие бы не обольщались переменами к лучшему, они продолжают делать своё дело последовательно и методично.
ТЁМКИН И какое же, позвольте вас спросить, дело то?
РЕМЕЗОВ А это – как раз тайна за семью печатями. Мы сталкиваемся только с конечным результатом. А конечный результат настолько прост и очевиден, что и не требует дополнительных разъяснений. Несчастье. Достаточно одного этого слова.
ТЁМКИН Смею заметить, всё относительно. То, что является несчастьем для одного – представляется удачей и везением для другого. Разве не так? Включая абсолютные категории – смерть, например.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Что-то от вина как будто голова тяжёлая. Вы – ничего?
ТЁМКИН Превосходно себя чувствую. Очень, очень хорошо.
Пауза.
РЕМЕЗОВ И вот, что характерно: этих выше мною упомянутых скверных людей, по моим наблюдениям, с каждым годом становится все больше и больше.
ТЁМКИН А я утверждаю – все относительно.
РЕМЕЗОВ Но предполагать, что это исключительно и непременно развращённые, избалованные нувориши – большая ошибка. Дескать, если человек богат, так он уже и разбойник и Нерон. А так теперь многие думают. Так удобно теперь думать.
ТЁМКИН Я так не думаю, и никогда не думал.
РЕМЕЗОВ Так выгодно теперь думать. И, пожалуй, модно.
ТЁМКИН Кому это может быть выгодно, кроме собственно негодяев?
РЕМЕЗОВ А вот это, доложу я вам, тупиковый вопрос.
ТЁМКИН Если следовать вашей логике, над скверными, точнее, за скверными людьми стоят ещё более скверные люди.
РЕМЕЗОВ Не исключено.
ТЁМКИН А за очень скверными людьми мы обнаруживаем ещё более скверных? И так до бесконечности?
РЕМЕЗОВ Хотя, если откровенно, доля истины в этих предположениях все же присутствует.
ТЁМКИН Говорят же – чем дольше в лес…
РЕМЕЗОВ Чем дальше…
ТЁМКИН Хорошо и так, но мне больше нравится первый вариант.
РЕМЕЗОВ Взять, к примеру, чем они кормят своих питомцев?
ТЁМКИН Кого вы подразумеваете под питомцами?
РЕМЕЗОВ Да вот хоть собак или свиней.
Пауза.
ТЁМКИН (Улыбается.) Не совсем удачный пример.
РЕМЕЗОВ Отчего же?
Пауза.
ТЁМКИН (Улыбается.) Не совсем удачный пример
РЕМЕЗОВ Да что такое?
ТЁМКИН Я, видите ли, совсем не богат, а, между тем, случается, что кормлю своих свиней виноградом.
РЕМЕЗОВ Вы держите свиней?
ТЁМКИН А как вы думаете, кем и где бы я теперь стал, когда бы не свиньи?
РЕМЕЗОВ (Смеётся.) Да, действительно. Я совсем забыл – вы же врач. (Пауза.) Не отчаивайтесь, я, знаете ли, тоже иногда кормлю своего горгонеса безе.
ТЁМКИН Горгонес, горгонес, не припомню.
РЕМЕЗОВ Собака.
ТЁМКИН Имя?
РЕМЕЗОВ Порода.
ТЁМКИН Никогда не слыхал о такой породе, хотя сам собачник старинный.
РЕМЕЗОВ Новая порода. На сегодняшний день выведено только шесть штук. Внешне очень напоминают мастиффа, но имеется пара бивней.
ТЁМКИН Как у слона?
РЕМЕЗОВ (Смеется.) Меньше, конечно. (Пауза.) Я сначала, конечно, стеснялся. Какой-то червячок точил меня, дескать, нехорошо это, ну, и дальше набор штампов – нищета, голодные дети, в такие минуты Африка непременно в голову лезет. А утешил себя одной чрезвычайно простой мыслью: да это же ребенок. Второй ребенок. А в каком-то смысле и первый. Я же его сызмальства нянчил, то же, что и Алёшку. В раннем возрасте, пока бивни не прорезались, он был абсолютно беспомощен, не хуже телёнка.
ТЁМКИН Превосходно вас понимаю. Для меня свиньи – тоже как дети. Я, не поверите, когда кто-нибудь из них заболеет, укладываю с собой в кровать. И в точности так же стесняюсь – то и дело посматриваю на дверь – не идёт ли кто? Злые языки могут и сожительство прилепить.
РЕМЕЗОВ Но Томилины, насколько я понимаю, никогда не покидают своего, как вы это называете, Иерихона, а больше здесь и нет никого?
ТЁМКИН Мало ли, заблудится кто? Нынче все перемещаются совершенно свободно. Путешественников стало пруд пруди. Кстати, вы не знаете, отчего это все кинулись путешествовать?
РЕМЕЗОВ Взвесь.
ТЁМКИН Как вы говорите?
РЕМЕЗОВ Взвесь взболтали. Когда ещё осадок выпадет?
ТЁМКИН Да.

Беседу нарушают раскаты концерта Чайковского.
Стремительно прорвавшая тишину музыка исчезает так же вдруг, как и появляется. Пауза.

РЕМЕЗОВ А я ведь, ему ещё и колыбельные пел.
ТЁМКИН Кому?
РЕМЕЗОВ Горгонесу своему.
ТЁМКИН Отлично понимаю вас.
РЕМЕЗОВ Спасибо. Огромное вам спасибо. Не каждому дано проникнуться и принять.
ТЁМКИН Это покуда своё не заведется. Как только своё заведется – всё, представления меняются на сто восемьдесят градусов.
РЕМЕЗОВ Если не сказать на триста шестьдесят.
ТЁМКИН Триста шестьдесят – полный оборот.
РЕМЕЗОВ Да, но оборот то совершен. Покуда идёт вращение – весь мир как на ладони.
ТЁМКИН Образно.
РЕМЕЗОВ Находите?
ТЁМКИН Очень, очень образно.
РЕМЕЗОВ Благодарю.
ТЁМКИН Вам бы писать.
РЕМЕЗОВ Что?
ТЁМКИН Писать бы вам, писать.
РЕМЕЗОВ (Улыбается.) Да разве теперь читают? Только что для самого себя или вот для вас.
ТЁМКИН А что, я бы с огромным интересом. А уж Ольга Сергеевна, известный книгочей, была бы в неописуемом восторге. Знаете, теперь таких женщин, как Ольга Сергеевна больше нет.
РЕМЕЗОВ Да их и прежде-то не было.
ТЁМКИН К сожалению, она совершенно отказалась от любви.
РЕМЕЗОВ Что вы говорите?
ТЁМКИН Напрочь.
РЕМЕЗОВ А знаете, я её готов понять.
ТЁМКИН Готовы понять?
РЕМЕЗОВ Готов. Любовь пробуждает в человеке беспомощность.
ТЁМКИН Не соглашусь.
РЕМЕЗОВ И зря. Беспомощность и тревогу.
ТЁМКИН Да нет, это вас крепко обидели.
РЕМЕЗОВ Беспомощность, тревогу и алкоголизм.
ТЁМКИН Неразделённая любовь.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Беспомощность, тревогу, алкоголизм и суицид.
ТЁМКИН Неразделённая любовь.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Беспомощность, тревогу, алкоголизм, суицид и инцест.
ТЁМКИН Неразделённая любовь.
РЕМЕЗОВ А любовь – это всегда игра в одни ворота.
ТЁМКИН Ну, что вы, я знал вполне благополучные пары.
РЕМЕЗОВ Вот именно, что знал.
ТЁМКИН Ну, это я оговорился. Это связано с тем, что я долгие годы живу здесь.
РЕМЕЗОВ Случайных оговорок не бывает. Ещё дедушка Фрейд настаивал на этом.
ТЁМКИН А вы и с Фрейдом знакомы?
РЕМЕЗОВ А куда же в наше время без Фрейда? Что мы теперь без Фрейда?
ТЁМКИН Сами загнали себя в угол.
РЕМЕЗОВ Загнали и замерли.
ТЁМКИН Точное примечание.
РЕМЕЗОВ Да?
ТЁМКИН Необыкновенно точное примечание. Именно, что загнали и замерли.
Пауза.
ТЁМКИН До чего же вы приятный собеседник, Анатолий Павлович! Очень, очень приятно.
РЕМЕЗОВ А уж мне как приятно?! Вам, наверное, кажется, что мне там, в городе, где сонм всевозможных охотников до разговора, часто встречаются настоящие собеседники?
ТЁМКИН Однако, не сомневаюсь, на разговор провоцируют многие.
РЕМЕЗОВ Именно, что, именно, что провоцируют. И именно, что многие. А собеседников-то нет.
Пауза.
ТЁМКИН До конца дней своих беседовал бы с вами, Анатолий Павлович.
РЕМЕЗОВ Взаимно.
Пауза.
ТЁМКИН Даже спать не отлучался бы.
РЕМЕЗОВ Взаимно.
Пауза.
ТЁМКИН (Разливает вино.) По капельке?
РЕМЕЗОВ Не откажусь.

Выпивают.

ТЁМКИН Так бы и говорил, и говорил, и говорил с вами.
РЕМЕЗОВ В точности так же, как и я: и говорил бы, и говорил бы, и говорил.
ТЁМКИН Да что же это? никак не можем наговориться!
РЕМЕЗОВ Никак, Дмитрий Ильич!
ТЁМКИН В кои веки Господь послал такого собеседника!
РЕМЕЗОВ Чудеса, да и только.
Пауза.
ТЁМКИН Вот, как раз одним из несчастий человечества является страсть к чудесам. Не находите?
РЕМЕЗОВ Да уж, это вечное и неистребимое ожидание чудес.
ТЁМКИН Такое впечатление, что некоторые готовы всю жизнь простоять неподвижно с разинутым ртом в ожидании чуда.
РЕМЕЗОВ И стоят. (Пауза.) Не поверите, стоят. (Пауза.) Поезжайте теперь в город и, оставив на время дела, просто пройдитесь по городу. Не спеша, как какой-нибудь Дарвин или Левингстон. Уверяю вас, уже через полчаса вы насчитаете до десятка таких вот зевак. (Пауза.) Стоят, задрав голову к небу, и ждут манны небесной. Их я тоже смело отношу к скверным людям.
ТЁМКИН А, между тем, чудеса-то вот они, рядом.

В дверях возникает фигура Сергея Петровича Томилина. Он – бос, но в старой шинели, его щеки намылены, на шее вафельное полотенце. За беседой Ремезов и Тёмкин не замечают его.

РЕМЕЗОВ В том-то и дело, наклонись, да и подними.
ТЁМКИН Ан нет, чудо, в их представлении, должно выглядеть особенным, что-нибудь огромное, как тот слон, а лучше и вовсе бестелесное.
РЕМЕЗОВ Да, вот, кстати, горгонес – чем не чудо? Однако для его создания потребовались десятилетия упорного труда, а, следовательно, чудом, в их понимании, он уже быть не может.
ТЁМКИН А попробуйте-ка вырастить самую обыкновенную свинью? Нет, им подавай, чтобы она, как минимум говорила. И невдомёк, что она, между прочим, весьма говорлива. Кто же виноват, что мы не понимаем их язык?
РЕМЕЗОВ А никто. На каждом углу талдычат, что свинья и человек имеют между собой немыслимое сходство, а постичь, исследовать руки не доходят.
ТЁМКИН Свиньи же, в свою очередь, человеческий язык понимают. (Пауза.) Изумительные животные, и отличные, вопреки принятому убеждению, товарищи. (Пауза.) Не хотел говорить, но как не откроешься такому собеседнику. Я ведь, признаться, ещё ни одной свиньи не убил. (Пауза.) Вот выращиваю, а убивать не убиваю.
РЕМЕЗОВ А это напрасно.
ТЁМКИН Всё понимаю, но никак не могу настроиться.
РЕМЕЗОВ Важно сделать первый шаг.
ТЁМКИН Да как же его сделаешь, когда в глазах у них и мудрость и нежность и вопрос?
РЕМЕЗОВ А вы представьте себе, что перед вами один из скверных людей. Скверные люди, те, что поопытнее, тоже так, бывает, посмотрят, что, кажется, вот теперь же схватил бы его и потащил к себе за стол. В то время, как правильным было бы немедленно достать револьвер и пристрелить подлеца.
ТЁМКИН Ну, что вы, я на это покуда не способен. Ведь к мысли о бесповоротной ничтожности этих людей надо ещё привыкнуть. Прочувствовать, как говорится. Для меня это – новое.
РЕМЕЗОВ А когда они придут и примутся насиловать вас, вы и тогда будете сомневаться?
ТЁМКИН Ну, это уж вы хватили.
РЕМЕЗОВ Нисколько. Представьте себе, нисколько. Поезжайте теперь в город и пройдитесь ночью под звездами, как какой-нибудь Галилей или Коперник, и я посмотрю, что они сделают с вами.
ТЁМКИН Неужели всё так далеко зашло?
РЕМЕЗОВ Я ещё добавлю. Теперь уже и днём надо ухо востро держать.
ТЁМКИН Что вы говорите?
РЕМЕЗОВ Да я сам насилуем трижды на дню. Вот до чего дошло.
ТЁМКИН И вы, как будто спокойно говорите об этом.
РЕМЕЗОВ А что же мне кричать на всех углах? Те же скверные люди осмеют и заплюют. (Улыбается.) Что поделаешь, Дмитрий Ильич? Надо жить.
ТЁМКИН Да, непременно нужно жить.
РЕМЕЗОВ Во что бы то ни стало.
ТЁМКИН Через не могу. (Пауза.) Я, когда мысленно общаюсь с ними, у меня есть такая привычка, мысленно общаться с кем-нибудь, так вот, когда я мысленно разговариваю со всей этой нечистью, обыкновенно говорю им – Не дождетесь! (Пауза.) Не дождетесь!
ТЁМКИН (Смеётся.) Правильно.
РЕМЕЗОВ И на душе, как будто спокойнее делается.
ТЁМКИН Молодец.
РЕМЕЗОВ Как, знаете ли, в анекдоте, – Не дождетесь!
ТЁМКИН Умница.

Сергей Петрович уходит.

РЕМЕЗОВ Война. (Пауза.) Самая настоящая необъявленная война. (Пауза.) Вот вы спросите меня – где война? А я вам отвечу. Она уже в вашем доме. А вы и не заметили. Крепко спите, Дмитрий Ильич!
ТЁМКИН Немного тревожно, но очень и очень хорошо.
РЕМЕЗОВ Тревоги нынче хоть отбавляй. Всё ждем-с чего то. А чего ждём, и сами не знаем.
Пауза.
ТЁМКИН (Разливает вино.) По капельке?
РЕМЕЗОВ Не откажусь.

Выпивают.

РЕМЕЗОВ Они встречаются и на вокзалах, и в подвалах.
ТЁМКИН О! Вокзалы – это целый мир.
РЕМЕЗОВ В любых злачных местах.
ТЁМКИН Шумный, пестрый мир.
РЕМЕЗОВ Прежде вы заметили бы: что же здесь особенного? А где же ещё водиться скверным людям, как не на вокзалах?
ТЁМКИН Именно так прежде и заявил бы.
РЕМЕЗОВ Но теперь другие времена.
ТЁМКИН Вот это вы верно сказали.
РЕМЕЗОВ Теперь уже трудно разобрать, где чёрное, где белое.
ТЁМКИН Но мы то уж с вами знаем.
РЕМЕЗОВ И то сомнения берут.
ТЁМКИН Что есть – то есть.
РЕМЕЗОВ И то, иногда задумаешься.
ТЁМКИН Да.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Быть может, вы осудите меня за мои воззрения…
ТЁМКИН Отменное вино.
РЕМЕЗОВ Как пить дать, про себя вы осудите меня.
ТЁМКИН Зачем же судить? Я этого не люблю.
РЕМЕЗОВ Только мне скверных людей нисколько не жаль.
ТЁМКИН А вот, что касается жалости – готов поспорить.
РЕМЕЗОВ Спор – это очень и очень полезно.
ТЁМКИН На самом деле жалость никого не унижает.
РЕМЕЗОВ Спор – это своего рода лекарство для совести.
ТЁМКИН Не знаю ни одного человека, который бы признался, что жалость каким-нибудь способом унизила его.
РЕМЕЗОВ Между тем, скверного человека нисколько не жаль.
ТЁМКИН Да на жалости всё, собственно, и держится.
РЕМЕЗОВ Скажу ещё более жестко: я ненавижу скверных людей.
ТЁМКИН Ваше право. Хотя ненависть – унизительное чувство.
РЕМЕЗОВ И, похоже, что не я один.
ТЁМКИН Я бы даже сказал так: ненависть – чувство, свойственное униженным.
РЕМЕЗОВ Раньше или позже расплата настигает их.
ТЁМКИН Лучше – холодность.
РЕМЕЗОВ И уж если суждено скверному человеку гореть в печи, так невелика разница, здесь он сгорит или там (указывает на пол.) чуть позже.
ТЁМКИН В холодности нет ущербности, свойственной как раз ненависти.
РЕМЕЗОВ И уж если случается и на этом свете редкое мгновение торжества справедливости – это подвигает и окрыляет.
ТЁМКИН Жалость – быть может, самое христианское из всех чувств.
РЕМЕЗОВ Единственное, что портит картину – оговорки.
ТЁМКИН Оговорки?
РЕМЕЗОВ Именно, что оговорки и подозрения.
ТЁМКИН Вы имеете в виду меня?
РЕМЕЗОВ Ни в коем случае.
ТЁМКИН Но я только что, недавно оговорился.
РЕМЕЗОВ Ни в коем случае.
ТЁМКИН Даже если вы намекали на меня, не могу не поддержать вас, оговорки и подозрения мешают. Всегда мешали.
РЕМЕЗОВ Способны и отчаяние вызвать в отдельных случаях.
ТЁМКИН А до отчаяния допускать нельзя.
РЕМЕЗОВ Отчаяние – остановка и тупик.
ТЁМКИН Ни в коем случае нельзя допускать до отчаяния.
РЕМЕЗОВ Тупик и чувство безысходности.
ТЁМКИН Сначала отчаяния, а там, глядишь, и смерть.
РЕМЕЗОВ Покуда не возьмёшь себя в руки.
ТЁМКИН А это уже работа над собой.
РЕМЕЗОВ Главное не обозлиться окончательно.
ТЁМКИН Без работы над собой ничего не будет.
РЕМЕЗОВ Согласен, ничего не будет. Присовокуплю: и быть не может.
ТЁМКИН Совершенная правда.
Пауза.
РЕМЕЗОВ А пьяное вино-то.
ТЁМКИН Исключительное вино.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Ну что же поделаешь, если человек, молодой человек, в зыбком ещё возрасте, любит чистоту? Разве это плохо, скажите на милость?
ТЁМКИН Хорошо, очень хорошо.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Вы знаете, как теперь в городе пахнут подвалы?
ТЁМКИН Исключительное вино.
РЕМЕЗОВ Точно там держат пропавшую рыбу.
ТЁМКИН Странно, что у вас от него тяжелая голова.
Пауза.
РЕМЕЗОВ И так повсеместно. Такое ощущение, что город – большое животное. И это животное умирает.
ТЁМКИН Высокая влажность.
РЕМЕЗОВ Не мудрено, что Алёшке пришло это в голову.
ТЁМКИН Алешке?
РЕМЕЗОВ Сынишке моему Алешке. (Пауза.) Он скоро прибудет. (Пауза.) Я вас познакомлю. (Пауза.) Любопытный малый. Очень и очень любопытный, знаете ли, малый. (Пауза.) Первоначально он может не понравиться вам. Вызвать некоторое отторжение. (Пауза.) Но когда вы познакомитесь поближе, поймёте – всё не так плохо. И даже вовсе неплохо. (Пауза.) А если проявить некоторое терпение, и вывести его на разговор – даже интересно. (Пауза.) Он – это в известной степени я. Под другим несколько углом, с некоторой натяжкой, но, по сути, он – это ваш покорный слуга. (Пауза.) Такой вот Алешка. Сынишка мой.
Пауза.
ТЁМКИН Нынче, знаете ли, напротив, дефицит жалости.
РЕМЕЗОВ Молодость, ум подвижен.
ТЁМКИН Я помню одну очень пожилую женщину, такую, знаете, из блокадниц. Божий одуванчик в берете.
РЕМЕЗОВ Плакал.
ТЁМКИН Такие на лавочках в скверах сидят.
РЕМЕЗОВ Плакал, понимаете?
ТЁМКИН Как правило в забытье.
РЕМЕЗОВ Навзрыд.
ТЁМКИН Слёзы, слёзы.
РЕМЕЗОВ Хотите верьте, хотите нет, проплакал всю ночь.
ТЁМКИН Душа – это такая загадка, такая загадка.
РЕМЕЗОВ Я ничего от него не мог добиться.
ТЁМКИН Послушайте, да мы же ничего о себе не знаем.
РЕМЕЗОВ Уже потом, много позже удалось выяснить.
ТЁМКИН Как марионетки, честное слово. Внешне – как марионетки.
РЕМЕЗОВ Он видел, как они горели.
ТЁМКИН Кто-то за ниточки дергает…
РЕМЕЗОВ Горели молча. Ни единого звука.
ТЁМКИН А мы строим предположения, кто именно.
РЕМЕЗОВ Это больше всего поразило его.
ТЁМКИН Кто-то в большей степени чувствителен, кто-то в меньшей.
РЕМЕЗОВ И что? Могу ли я назвать это шалостью?
ТЁМКИН Ни в коем случае.
РЕМЕЗОВ Могу ли назвать это баловством?
ТЁМКИН Ни в коем случае.
РЕМЕЗОВ С детских лет мать вдалбливала ему – чистота, чистота.
ТЁМКИН Строим предположения и, что интересно, не редко угадываем.
РЕМЕЗОВ Кружечки должны быть повернуты ручками в одну сторону.
ТЁМКИН Что же из этого следует? Выходит, что наши мысли действительно материальны?
РЕМЕЗОВ И как вам это нравится?
ТЁМКИН Или это всё попадания?
РЕМЕЗОВ Какие-то благовония в дом таскала.
ТЁМКИН Как в тире?
РЕМЕЗОВ Обожаю тир.
ТЁМКИН И можно ли обучиться такой меткости, образно выражаясь?

Входит Анна с мёртвой осой в руках. За беседой, Ремезов и Тёмкин не замечают её.

РЕМЕЗОВ Но мне бы, откровенно говоря, такой жест в голову не пришёл.
ТЁМКИН Существуют же какие-нибудь правила, закономерности?
РЕМЕЗОВ И не потому, что это – табу.
ТЁМКИН Быть может, они как раз и кроются в парадоксальных поступках?
РЕМЕЗОВ Понимаете, о чём я говорю?
ТЁМКИН Я все о той блокаднице, старушке. Вот, что характерно…
РЕМЕЗОВ Не потому, что мне представляется это невозможным.
ТЁМКИН Она всю свою пенсию тратила на пищу для пожарных.
РЕМЕЗОВ Откуда ему было знать, что там устроились эти отщепенцы?
ТЁМКИН Не на голубей или кошек, а на пожарных.
РЕМЕЗОВ Сволочи.
ТЁМКИН Всю пенсию, до копеечки.
РЕМЕЗОВ Да такое и присниться-то не может.
ТЁМКИН Сама недоедала, а пожарных кормила.
РЕМЕЗОВ В страшном сне.
ТЁМКИН Покупала им хлеб, сыр, колбасу. Случалось и бутылочку возьмёт. Представляете?
РЕМЕЗОВ Мы то с вами, наше поколение, не привыкли, что в подвалах кто-то живёт.
ТЁМКИН Вот это – жалость!
РЕМЕЗОВ А, следовательно, и предупредить, и заронить сомнения в отпрысков своих не могли.
ТЁМКИН Не знаю, способен ли кто-нибудь теперь на такое?
РЕМЕЗОВ Разве возможно всё предугадать?
ТЁМКИН Думаю, что нынче – никто.
РЕМЕЗОВ Знал бы, как говорится, где упасть…
ТЁМКИН Дефицит, одно слово.
Пауза.
РЕМЕЗОВ О чём вы?
ТЁМКИН О жалости.
РЕМЕЗОВ Чего-чего, а жалости-то как раз хватает.
ТЁМКИН Нет, не хватает.
РЕМЕЗОВ Хватает, с избытком.
ТЁМКИН Да где же вы такое видели?
РЕМЕЗОВ Повсюду. Повсеместно.
ТЁМКИН Расскажите.
РЕМЕЗОВ И расскажу.
ТЁМКИН Расскажите.
РЕМЕЗОВ И расскажу.
ТЁМКИН Да что же это? Никак не можем наговориться!
РЕМЕЗОВ Всегда хватало, и теперь ничего не изменилось. Вот только много ли от неё пользы?
ТЁМКИН На мой взгляд, категории пользы, выгоды вообще весьма сомнительны.
РЕМЕЗОВ А как же без выгоды?
ТЁМКИН А веление сердца?
РЕМЕЗОВ Веление сердца, веление сердца! Вот Алёшка устроил поджог по велению сердца. А там – люди. Не люди, конечно, бродяги, скверные люди. Но ему-то в силу возраста нет дела до деталей. Ему-то всё равно, скверный или нескверный человек. Он-то видит внешние признаки. Для него – две руки, две ноги, вот уже и человек. Какие там примечания и характеристики?! Беда и только. (Пауза.) Вы понимаете, о чём я толкую?
ТЁМКИН Вдохновение, если угодно?
РЕМЕЗОВ Я ведь безумно люблю его.
ТЁМКИН Этого, брат, не купишь.
РЕМЕЗОВ Только бы ему было покойно.
ТЁМКИН Есть, есть ещё вещи, что купить нельзя.
РЕМЕЗОВ На всё закрываю глаза.
ТЁМКИН Вещи, на которые и цены-то не придумано.
РЕМЕЗОВ Хотя, быть может, нет, наверняка не прав.
ТЁМКИН Что, безусловно, раздражает некоторых.
РЕМЕЗОВ Вот и эта связь.
ТЁМКИН Не просто раздражает – бесит.
РЕМЕЗОВ С Юлией.
ТЁМКИН И невдомек им, что ничего не поделаешь.
РЕМЕЗОВ У них связь. А я вынужден молчать.
ТЁМКИН Это в порядке вещей.
РЕМЕЗОВ Я же всё-всё о них знаю.
ТЁМКИН И это навсегда.
РЕМЕЗОВ Думаете, не разрывается моё сердце?
ТЁМКИН Ибо это высший порядок вещей.
РЕМЕЗОВ Только заклинаю, пусть это останется между нами.
Пауза.
ТЁМКИН Вот я пробовал настоящее французское вино – кислятина!
Пауза.
РЕМЕЗОВ Драма, Дмитрий Ильич, как есть – драма!
ТЁМКИН Прекрасное, преданное забвению слово.
РЕМЕЗОВ Патетика.
ТЁМКИН Обожаю патетику.
РЕМЕЗОВ Здесь в Липках, в тишине патетика ещё не потеряла своего аромата. Однако смею заметить, в большом мире…
ТЁМКИН Большом относительно чего? Хотелось бы точности в этом вопросе. Относительно Липок это – одно. Но что вы скажете о солнце?
Пауза.
РЕМЕЗОВ Здесь патетика приобретает совсем другое, как бы первоначальное, девственное звучание.
ТЁМКИН Скоро ваша голова пройдёт. Вот увидите.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Совсем другой регистр.
Пауза.
ТЁМКИН Вы о чём?
РЕМЕЗОВ О патетике.
Пауза.
ТЁМКИН Если не возражаете, вернёмся к предмету разговора.
РЕМЕЗОВ Пространство здесь напоминает мне колодец.
Пауза.
ТЁМКИН Хочется всё же подобраться к сущности.
РЕМЕЗОВ Когда бы его перевернули вверх дном.
Пауза.
ТЁМКИН Тема, доложу я вам интереснейшая.
РЕМЕЗОВ Любопытная тема, ничего не скажешь.
ТЁМКИН Я много размышлял обо всём этом.
РЕМЕЗОВ По этому поводу существует один восточный анекдот…
ТЁМКИН Благо времени у меня теперь предостаточно.
РЕМЕЗОВ Анекдот. Да. Анекдоты, анекдоты. Много смеёмся, не находите?
ТЁМКИН Вот и размышляю, философствую, так сказать.
РЕМЕЗОВ Я тоже, хотя и занят весьма, нет-нет, да и возвращаюсь к этой теме.
ТЁМКИН Хотя философии, если откровенно, терпеть не могу.
РЕМЕЗОВ Солидарен с вами.
ТЁМКИН А вот Ольга Сергеевна сейчас непременно ввернула бы что-нибудь из Эразма.
РЕМЕЗОВ Из какого Эразма?
ТЁМКИН Роттердамского.
РЕМЕЗОВ Роттердамского?
ТЁМКИН Роттердамского, да. Читали?
РЕМЕЗОВ Имел несчастье. Роттердамского, дамского, дамского…
ТЁМКИН Дамского, да.
РЕМЕЗОМ Роттердамского, дамского…
ТЁМКИН Именно, что дамского. И никак нам не наговориться!

Смеются.

РЕМЕЗОВ Люди у вас редко бывают, вот что.
ТЁМКИН Совсем не бывают.
РЕМЕЗОВ А, может быть, оно и к лучшему?
ТЁМКИН Вы знаете, и мне это не раз приходило в голову.
Смеются.
ТЁМКИН И всё же мне хочется спросить вас, а ну, как ошибка?
Пауза.
РЕМЕЗОВ Голова, как будто проходит.
ТЁМКИН Я же говорил вам!
РЕМЕЗОВ Головная боль в нашем возрасте, согласитесь, очень неприятно.
ТЁМКИН Да! Не дай Боже!
РЕМЕЗОВ Надо же? Как рукой сняло.
ТЁМКИН А если подогреть и добавить немного корицы – это нечто!
Пауза.
РЕМЕЗОВ Цирк.
ТЁМКИН Цирк, да и только.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Цирк зажигает огни.
ТЁМКИН Цирк сбежал, а клоуны остались.
Смеются.
ТЁМКИН Кто бы что не говорил, вино выше всяких похвал.
РЕМЕЗОВ Послевкусье.
ТЁМКИН А?!
РЕМЕЗОВ Послевкусье.
ТЁМКИН Вещь!
РЕМЕЗОВ И пьётся так легко.
ТЁМКИН Как вы понимаете, ни капли дрожжей.
Пауза.
РЕМЕЗОВ (Ощупывает голову руками.) Не болит.
Пауза.
ТЁМКИН Как же с моим вопросом?
РЕМЕЗОВ Простите, вопрос-то я, кажется, позабыл.
ТЁМКИН Охотно напомню. Вопрос звучит так: а что, если ошибка?
Пауза.
РЕМЕЗОВ С вашего позволения ещё разик отвлекусь. В свете вышеизложенного я бы сформулировал свою мысль следующим образом: по мне, так мало ещё жгут.
ТЁМКИН Мало?
РЕМЕЗОВ Мало. Мало. Надо бы как во времена инквизиции.
ТЁМКИН Эк, куда хватили!
РЕМЕЗОВ Ничего подобного. Что же, по-вашему, во времена инквизиции одни звери жили?
ТЁМКИН Звери – не звери, но согласитесь…
РЕМЕЗОВ Просвещённые, не меньше нашего люди.
ТЁМКИН Однако…
РЕМЕЗОВ И целомудрия было побольше, нежели теперь.
ТЁМКИН При чём же здесь целомудрие?
РЕМЕЗОВ И цирка поменьше.
ТЁМКИН Не готов согласиться.
РЕМЕЗОВ Меньше, меньше.
ТЁМКИН Пока не готов.
РЕМЕЗОВ Вот именно в те времена душа, как раз, трудилась. Вспоминаете поэта? Вспоминаете?
ТЁМКИН А ну, как ошибка?
РЕМЕЗОВ Ошибка?! Исключено.
ТЁМКИН Не очевидно.
РЕМЕЗОВ Что?
ТЁМКИН Совсем не очевидно.
РЕМЕЗОВ О чём вы? Судьба ведёт нас изумительно легко и ловко.
ТЁМКИН Вот то, что ловко – согласен. В этом пункте или, что у нас теперь, подпункте? Совершенно согласен с вами.
РЕМЕЗОВ Ведь как мы рассуждаем?
ТЁМКИН Послал же Господь собеседника!
РЕМЕЗОВ Мы рассуждаем следующим образом.
ТЁМКИН Спор явно приобретает научный характер.
РЕМЕЗОВ Если мы делаем то-то и то-то, вследствие чего находим спасение и утешение, так это мы сами так решили и мы же сами того достигли.
ТЁМКИН Это – издержки воспитания. Это – воспитание. Однозначно.
АННА (Ремезову.) Ваш мальчик приедет?

Анна говорит очень тихо, и собеседники не слышат её.

РЕМЕЗОВ Да, но всех воспитывали приблизительно одинаково.
ТЁМКИН Не стану спорить.
РЕМЕЗОВ Во всяком случае, ориентиры были едиными.
ТЁМКИН Не спорю. Некое равенство присутствовало.
РЕМЕЗОВ А на поверку вышло: всё – я?! (Пауза.) Я сам? (Пауза.) Дудки. Иллюзия. (Пауза.) Обман зрения.
ТЁМКИН Что-то видеть стал последнее время неважно. У вас как со зрением?
РЕМЕЗОВ На самом деле невидимая рука хватает нас за шкирку и волочит. Только успевай ногами перебирать, когда ноги целы. А нет ног – и без ног тащит.
ТЁМКИН (Смеётся.) Точно.
РЕМЕЗОВ А куда тащит, в печку или на солнышко – это уж как заслужил.
ТЁМКИН Это так. Надо же? Никак не можем наговориться.
РЕМЕЗОВ Потому судьбу, как карты и любят и ненавидят одновременно. Те, что умеют получить удовольствие в любых обстоятельствах – любят. Те, что бояться – ненавидят.
АННА (Ремезову.) Ваш мальчик приедет?

Анна говорит очень тихо, и собеседники не слышат её.

ТЁМКИН Справедливо. Но, согласитесь, многое зависит ещё и от взгляда на предмет.
РЕМЕЗОВ От взгляда на предмет – да, но и к получению удовольствий надобно призвание иметь.
ТЁМКИН Тю-тю-тю. Смотря что считать удовольствием.
РЕМЕЗОВ Самые простые вещи.
ТЁМКИН Ольга беломор курит. Есть в этом что-то от прежней, той ещё жизни.
РЕМЕЗОВ Самые, что ни на есть простые вещи.
ТЁМКИН Для иного удовольствие – сложная система знаков и условностей.
РЕМЕЗОВ Да какие уж там знаки? Посреди зимы, на морозе закрыть глаза и во всём объёме представить себе голую бабу. Красивую голую бабу. Так представить себе, что и запах её почувствовать, и паром от неё согреться. Вот вам все условности и все знаки!
ТЁМКИН Минуточку. (Пауза.) А это, Анатолий Павлович, уже воображение.
РЕМЕЗОВ Удовольствия должны быть здоровыми, сочными. Должны пульсировать.
ТЁМКИН Минуточку. (Пауза.) Приведённый вами пример относится к воображению, и не спорьте.
РЕМЕЗОВ Да, воображение. И что с того? Пусть воображение. А куда мы без воображения?
АННА (Громко.) Она прожила ещё три минуты сорок семь секунд. (Пауза.) Ровно. (Пауза.) Тёмкин, как вы думаете, она очень страдала? (Пауза.) Она прожила ещё три минуты сорок семь секунд. (Пауза.) Ровно. (Пауза.) Тёмкин, как вы думаете, она очень страдала? (Пауза.) Она прожила ещё три минуты сорок семь секунд. (Пауза.) Ровно. (Пауза.) Тёмкин, как вы думаете, она очень страдала?
Долгая пауза.
ТЁМКИН Нет, Аннушка. Она была без сознания.
Пауза.
АННА Вы наверняка знаете это?
ТЁМКИН Ответственно заявляю, как врач.

Входят Юлия и Ольга. Возвращаются с прогулки. У Юлии в руках плоская бутылочка с коньяком. Время от времени она прикладывается к ней.

ЮЛИЯ Ах, как здесь хорошо! Воздух сахарный! (Пауза.) А я помню, Оленька, как мы с тётей Лизой на речку ходили. Это было… послушай, а когда же это было?
ОЛЬГА Тебе тогда исполнилось одиннадцать.
ЮЛИЯ Верно. Мы тогда ещё отмечали мой день рождения. (Пауза.) И тётя Лиза ещё была жива. Я это отчетливо помню. (Пауза.) А что с ней случилось, Оленька?
ОЛЬГА Умерла.
ЮЛИЯ Да, да, конечно. (Пауза.) Прости. (Пауза.) Вы ведь, кажется, очень дружили? (Пауза.) А когда это случилось?
ОЛЬГА Не знаю. (Пауза.) А тебе важно это знать?
ЮЛИЯ А как же? Она и мне не чужой человек.
ОЛЬГА В таком случае, спроси у отца.
ЮЛИЯ (Осматривается.) А что, отца все ещё нет?
ОЛЬГА Как видишь.
ЮЛИЯ Но, в таком случае, я не могу у него спросить.
ОЛЬГА Потому-то я и предложила. Ему сейчас совсем ни к чему беседы о мёртвых. (Усаживается в кресло.)
Пауза.
ЮЛИЯ (Тёмкину.) Какая же змея старшая моя сестра. Аннушка! Вы знаете, Дмитрий Ильич, она хотела меня утопить.
ОЛЬГА Юлия!
ЮЛИЯ Только что. Привела к обрыву, за шиповником.
ОЛЬГА Юлия!
ЮЛИЯ Знаете обрыв за шиповником? Привела и дышала мне в затылок.
ОЛЬГА Юлия!
ЮЛИЯ У меня и теперь мурашки по коже.
ОЛЬГА Юлия!
Пауза.
АННА Вы даже не пытались спасти её, Тёмкин.
ТЁМКИН Я, к сожалению, не имею представления, как помогать осам.
АННА Проще всего сказать, – я не имею представления, как помогать осам.
ОЛЬГА Анна, оставь Дмитрия Ильича в покое!
Пауза.
АННА Да уж я не лучше. Можно, можно было успеть предупредить. Топнуть ногой, крикнуть.
ЮЛИЯ Что же вы молчите, Дмитрий Ильич? Знаете вы тот шиповник или нет?
АННА Нет, Тёмкин, для нас с вами оправдания.
Пауза.
РЕМЕЗОВ Анна Сергеевна, умоляю, простите. Это я во всем виноват.
ЮЛИЯ (Тёмкину.) И не боитесь вы, Дмитрий Ильич жить с ней по соседству?
ОЛЬГА Юлия, честное слово, ты мало, чем отличаешься от своей младшей сестры.
ЮЛИЯ Естественно. Родная кровь. (Усаживается в кресло.)
Пауза.
АННА (Ремезову.) Я знаю, Ремезов, вы сделали это не намеренно. (Пауза.) Что уж, такова судьба многих влюбленных. (Пауза.) Вы читали «Ромео и Джульетту»?
РЕМЕЗОВ Да. (Пауза.) Отдельные фрагменты могу цитировать. (Пауза.) Хотите, почитаю?
ЮЛИЯ (Ремезову.) Ой, не смеши меня!
Пауза.
АННА Если бы вы, Ремезов, хоть капельку напоминали Ромео, было бы в точности как у Шекспира, не правда ли?
РЕМЕЗОВ Полностью с вами согласен.
Пауза.
ЮЛИЯ Где же отец?
Пауза.
АННА И теперь вы бы уже не вино с Тёмкиным пили, а обдумывали, как лучше расстаться с жизнью.
РЕМЕЗОВ Да, повесть довольно печальная.
Пауза.
ЮЛИЯ Оленька, где отец? Тебя не настораживает, что его так долго нет?
ОЛЬГА Бреется.
ЮЛИЯ Сколько же можно бриться?
Пауза.
АННА Шекспир знал толк в любви.
РЕМЕЗОВ Несомненно.
ЮЛИЯ (Ремезову.) Послушай, Ромео, уже темнеет, Алексея все нет. (Пауза.) Ты не волнуешься? (Пауза.) Почему я волнуюсь, а ты не волнуешься? Почему я волнуюсь, а родному отцу и дела нет? Почему? Почему?
РЕМЕЗОВ Сказать?!
Пауза.
АННА Но вы, Ремезов, больше похожи на Гамлета.
РЕМЕЗОВ Ну, что вы?
АННА Думаю, потому все так и обернулось.
РЕМЕЗОВ Не исключено.
ЮЛИЯ Душегуб твой Ремезов. Равно, как и Гамлет. (Ремезову.) И скажи! Мне нечего стыдиться! И стесняться здесь некого! Это, видишь ли – моя семья! (Плачет.) И нечего меня пугать! Меня всю жизнь пугают, только я имела вас всех в виду! Говори! Что хочешь, говори! (Пауза.) Да кто тебе здесь поверит?! Кто?! Кто?!
Пауза.
РЕМЕЗОВ (Спокойно.) Можно было не напиваться?
ЮЛИЯ Мой ответ – нет!
Пауза.
АННА Про себя я называю Гамлета Смерть несущим.
РЕМЕЗОВ Ужас, ужас!
ЮЛИЯ А что мне остаётся?
ОЛЬГА (Юлии.) Анатолий Павлович совершенно прав.
ЮЛИЯ У вас своя компания – у меня своя компания.
АННА (Ремезову.) Укус болит?
ЮЛИЯ Моя компания – это я сама.
РЕМЕЗОВ (Анне.) Да, можете взглянуть. Огромный волдырь.

Анна подходит к Ремезову, исследует его шею.

АННА Очень больно?
РЕМЕЗОВ Очень.
Пауза.
ЮЛИЯ (Ольге.) Одиночество. Ты знаешь, что такое одиночество?
ТЁМКИН В медицинской терминологии такого понятия как одиночество не существует.
АННА Спасибо, Ремезов.
ЮЛИЯ (Ольге.) Впрочем, откуда тебе знать? Ты – явление общественное.
АННА (Рассматривает осу.) Теперь она будет всегда со мной.
ЮЛИЯ (Ольге.) У тебя и ангелы на том свете маршировать будут.
АННА (Осе.) Я не расстанусь с тобой никогда.
РЕМЕЗОВ Это очень правильно.
ЮЛИЯ (С наигранным весельем.) За стол, за стол, коньяк кончается, пришло время пить вино.
АННА (Торжественно.) Теперь я умолкаю, хотя до зимы ещё далеко.
ЮЛИЯ Гуляй, провинция!
АННА (Торжественно.) Прошу меня извинить, некоторое время вы не услышите от меня ни единого звука.
РЕМЕЗОВ Нет, нет, зачем? прошу вас, Анна Сергеевна…

Анна уходит.

ОЛЬГА (Вслед.) Анюта, что там отец? (Пауза.) Скоро его ждать?
РЕМЕЗОВ Она отказалась от слов, Ольга Сергеевна.
Долгая пауза.
ОЛЬГА Чёрт меня дернул сочинить этот бред про любовь! (Пауза.) Дмитрий Ильич, прошу вас, Анатолий Павлович, много не пейте. Вы уже как будто не в себе.
ТЁМКИН А мы, Ольга Сергеевна, беседою пьяны. (Ремезову.) Анатолий Павлович – замечательный спорщик. (Пауза.) Мне его Господь послал. В подарок за долгие годы молчания. (Пауза.) О таком собеседнике, Ольга, можно только мечтать. (Пауза.) Вот у меня уже и слезы на глазах. (Пауза.) Делаюсь глупым и сентиментальным. (Пауза.) Вы оказались правы, как всегда правы. Пожалуй, я возьмусь изучать вашего Эразма, Ольга Сергеевна. (Пауза.) А знаете, Анатолий Павлович знаком с ним. Ах, какой собеседник!

Ольга Сергеевна открывает книгу и углубляется в чтение.
Юлия Сергеевна закуривает и закрывает глаза, откинувшись на кресле.

РЕМЕЗОВ (Смеётся.) Как будто, угомонились. (Пауза.) Послушайте, Дмитрий Ильич, какая тишина.
Пауза.
ТЁМКИН Да. (Вытирает слезы.)
Пауза.
РЕМЕЗОВ Вот при такой тишине хорошо играть в карты. (Переходит на шёпот.) А говорить только шёпотом.
Пауза.
ТЁМКИН Да. (Пауза.) Так на чём мы остановились?
Пауза.
РЕМЕЗОВ Промочить горло, что ли? (Пауза.) Как бы не спиться. (Пауза.) Эх, наливай, брат!
ТЁМКИН Молодец, умница! Позвольте мне предварительно поцеловать вас, Анатолий Павлович?

Не дожидаясь ответа, Тёмкин заключает Ремезова в объятия и троекратно целует, после чего наполняет стаканы.

ТЁМКИН Дорогой Анатолий Павлович. Позвольте от всей души приветствовать вас в нашем Иерихоне, месте тщательно сокрытом от холодных ветров цивилизации, но месте не гибельном, ибо сердца, наши сердца… чёрт, сбился.
РЕМЕЗОВ Выпьем, да и всё.
ТЁМКИН Ай, умница!

Выпивают.

ТЁМКИН Вы не знаете грузинских песен?
РЕМЕЗОВ Нет, к сожалению.
ТЁМКИН Но любите их?
РЕМЕЗОВ Безусловно.
ТЁМКИН Обожаю вас, дорогой мой собеседник.
РЕМЕЗОВ А я – вас, Дмитрий Ильич.
ТЁМКИН Вот, опять слеза накатила. Да что же это, в самом деле? (Вытирает слезы.) Так на чём мы, собственно, остановились?
РЕМЕЗОВ Не помню, честное слово.
ТЁМКИН Да плюньте вы на всё. Такой вечер!
РЕМЕЗОВ Как будто…
ТЁМКИН Ну же, ну?…
РЕМЕЗОВ Ах, да вот это, мы говорили о том, что всем движет страх.
Пауза.
ТЁМКИН Разве мы говорили об этом?
РЕМЕЗОВ Только об этом и говорили.
Пауза.
ТЁМКИН Неожиданный поворот.
РЕМЕЗОВ Всем движет страх. Страх и только страх.
ТЁМКИН Спорно.
Пауза.
РЕМЕЗОВ И вами, и мной. Всеми, без исключения, дорогой Дмитрий Ильич.
ТЁМКИН Спорно.
РЕМЕЗОВ Спроси я вас сию минуту, боитесь вы чего-нибудь? Если вы честный человек, непременно скажете – очень, очень боюсь. Другое дело – можно не подавать виду.
ТЁМКИН Спорно.
РЕМЕЗОВ Так было и будет всегда.
ТЁМКИН Не уверен.
РЕМЕЗОВ Если не согласны – приведите пример, когда было бы иначе, и я тотчас докажу вам обратное.
ТЁМКИН Оставим это.
РЕМЕЗОВ Отчего же оставим?

Входит Анна.

ТЁМКИН На время оставим. Вы лучше скажите, как же распознать, скверный человек или нет?
РЕМЕЗОВ А вот если уже горит – можно не сомневаться. (Смеется.) Это мы себе выдумываем оправдания, уловки, а там, (указывает на пол.) всё точно и предельно ясно.
ТЁМКИН А анализ? Как же анализ?
АННА (Ремезову.) Ваш мальчик приедет?

Собеседники не слышат ее.

ТЁМКИН Должно остаться место анализу?
РЕМЕЗОВ К чёрту! Видимость одна. Все предрешено и припечатано, – этот герой, а этот – свинья. И как ни крутись, как не лезь из кожи вон, соловью – заливаться, а свинье свиньёй оставаться и хрюкать надлежит.
ТЁМКИН Что касается свиней…
РЕМЕЗОВ Я ваших не имел в виду.
ТЁМКИН А, тогда – другое дело.
РЕМЕЗОВ Свиньи, знаете ли, тоже разными бывают.
ТЁМКИН Совсем другое дело.
РЕМЕЗОВ Есть, доложу я вам, такие скверные свиньи, ещё хуже скверных людей!
ТЁМКИН Ольга, Юлия Сергеевна, угощайтесь вином. Исключительное вино.
РЕМЕЗОВ Разумеется, я имею в виду зрелых людей, таких, как мы с вами.
ТЁМКИН (Ольге.) Анатолий Павлович первоначально испытал небольшую тяжесть в голове. Но теперь всё прошло.
РЕМЕЗОВ Конечно, к молодым людям, в зыбком, как говорится, возрасте в полной мере отнести это нельзя.
ТЁМКИН (Ольге.) Теперь всё прошло, и он даже похвалил меня.
РЕМЕЗОВ Скверным человеком юношу, согласитесь, не назовёшь.
ТЁМКИН (Ольге.) Анатолий Павлович так удивился, что вы курите беломор, Ольга Сергеевна.
РЕМЕЗОВ Я понимаю, что их опыты, назовём это опытами, не всегда укладываются в рамки так называемых, я подчеркиваю, так называемых норм.
ТЁМКИН (Ольге.) В точности как в прежние времена. Революция, модерн, что-то в этом духе. А у вас, как будто, была кожаная куртка, Ольга Сергеевна?
РЕМЕЗОВ Но, ответьте мне на следующий вопрос, дорогой Дмитрий Ильич.
ТЁМКИН (Переключается на Ремезова.) Да?
РЕМЕЗОВ Когда бы всё существовало в рамках, совершалось ли бы когда-либо в России то, что славно совершается и достигалось бы то, что достигалось во все времена, вопреки и на зависть всем? (Пауза.) Не смотря ни на что!
ТЁМКИН Да, но, согласитесь, душевного тепла терять нельзя. Ни при каких обстоятельствах.
РЕМЕЗОВ А страх? А что, собственно, страх? Страх только сил и прыти придаёт.
ТЁМКИН Ни при каких обстоятельствах.
РЕМЕЗОВ Страху не надобно сопротивляться. Его любить в себе нужно. Как талант.
ТЁМКИН Хорошо. Если принять за основу вашу теорию, как, в таком случае, распорядимся мы с историей?
РЕМЕЗОВ А что, история?
ТЁМКИН Придётся всё переписывать начисто.
РЕМЕЗОВ Почему же это?
ТЁМКИН Взять хотя бы татар. Татаро-монгольское нашествие. Ведь сумели таки после трехсотлетнего страха скинуть с себя это ярмо? Как с этим быть? Здесь противоречие.
РЕМЕЗОВ Никакого противоречия. А за ваш пример обожаю вас ещё больше.
ОЛЬГА (Откладывает книгу.) Сколько любви разом обрушилось на Липки! Прямо как у Чехова. Быть беде.
АННА Уже.

Юлия Сергеевна открывает глаза.

ОЛЬГА Что?
АННА Беда уже случилась.
ОЛЬГА Аннушка, давай закругляться с этой историей, детка. Что там отец?
АННА Бреется.
РЕМЕЗОВ (Тёмкину.) А разве я употребил расхожее заблуждение, дескать «страх парализует»?
ЮЛИЯ Сколько же он может бриться?
АННА До этого он спал.
РЕМЕЗОВ Нет. Я сказал страх – движитель. (Пауза.) Как раз парадоксально, что триста лет не отмечалось никакого движения.
ЮЛИЯ Прелюбопытное зрелище наблюдать мужчин за вином. Они прямо на глазах превращаются в геев.
ОЛЬГА Юлия, я тебя очень прошу. Скоро спустится отец…
ЮЛИЯ Ты думаешь, он не знает кто такие геи?
РЕМЕЗОВ А я на стороне геев. Всячески приветствую и поддерживаю их. У меня в казино…
ОЛЬГА Отец не любит этого.
РЕМЕЗОВ Но мы не имеем право пренебрегать ими!
ТЁМКИН Хорошо, пусть так. Наверное, с некоторыми оговорками, в чём-то с вами можно согласиться.
РЕМЕЗОВ Требую безоговорочного согласия!
ОЛЬГА Анатолий Павлович, видите ли, отец – человек старой формации.
ТЁМКИН (Ремезову.) Позвольте, но молодёжь то? Или горячо любимая вами молодёжь и здесь не в счёт?
ЮЛИЯ Какую именно формацию, Оленька, ты имеешь в виду? Мы же не знаем, сколько ему лет? Если предположить, что он жил во времена Рима…
АННА Жил. Я знаю это наверняка. И имею доказательства.
ОЛЬГА Анюта, ты же объявила, что будешь молчать.
АННА А я и молчу.
ТЁМКИН (Ремезову.) А знаете, кому вы присягаете на верность своей позицией?
РЕМЕЗОВ Всё равно. Всё равно кому. Те, что сверху клюют нас по головам – близнецы братья. Разница во внешности – не в счёт. Вот, как раз, в качестве примера удачно подходит ваша терракотовая армия. В качестве метафоры, так сказать.

Анна садится за стол.

АННА Налейте и мне вина.
ОЛЬГА Это ещё что такое, Анна?
Пауза.
АННА Налейте мне вина.
Пауза.
ОЛЬГА Дмитрий Ильич, вы слышите?
ТЁМКИН Ольга Сергеевна, уверяю вас, это очень и очень хорошее вино. Моя гордость. Аннушка, детка, подставляй стакан. (Наливает Анне вино.)

Анна залпом выпивает полный стакан.

ОЛЬГА Не ожидала от вас, Дмитрий Ильич.
ТЁМКИН У Анюты горе. Нужно понимать. (Ремезову.) Итак. Анатолий Павлович, с тем, чтобы разобраться во всём этом…
АННА (Протягивает стакан.) Ещё вина.
Пауза.
ТЁМКИН Аннушка, девочка, может быть достаточно?
АННА Ещё вина.

Тёмкин наливает Анне ещё полстакана, которые она немедленно выпивает и уходит.

ТЁМКИН Вы на самом деле интересуетесь терракотовой армией?
РЕМЕЗОВ Да что же только я? Она теперь волнует всё человечество.
ТЁМКИН Правда?
РЕМЕЗОВ Исключительно волнует. Что это за армия такая? С какой целью создана?!
ТЁМКИН Да!
РЕМЕЗОВ Какие функции надлежит ей выполнить?
ТЁМКИН Да, да!
РЕМЕЗОВ И тотчас следует: а какие функции самим-то нам надлежит выполнить?
ТЁМКИН Точно!
РЕМЕЗОВ Правомочны ли мы заниматься терракотовой армией, когда не можем осознать, кто же мы сами-то есть?!
ТЁМКИН Да, да, да!
РЕМЕЗОВ Кто, почему и зачем?!
ТЁМКИН Да, да, да!
Пауза.
ЮЛИЯ (Прислушивается.) Анатоль, ты сейчас ничего не слышал?
РЕМЕЗОВ Нет.
Пауза.
ЮЛИЯ Мне показалось треск мотоцикла.
РЕМЕЗОВ Нет.
Пауза.
ЮЛИЯ Вслушайся хорошенько.
РЕМЕЗОВ (Прислушивается.) Да нет ничего.
Пауза.
ЮЛИЯ А вы, Дмитрий Ильич, ничего не слышите?
ТЁМКИН (Прислушивается.) Вроде, тишина.
Пауза.
ЮЛИЯ Выходит, показалось. (Пауза.) Скоро будет совсем темно. (Пауза.) Поехать ему навстречу?
РЕМЕЗОВ Но ты же знаешь, он не любит этого.
ЮЛИЯ А если он не найдёт дорогу?
РЕМЕЗОВ Найдёт. Сообразительный мальчуган. Порой, даже, чересчур.
ЮЛИЯ Ну, не знаю.

Ольга читает.
Тёмкин наполняет стаканы.

ТЁМКИН Выпейте вина, Юлия Сергеевна.
ЮЛИЯ Бедные, бедные дети.
ТЁМКИН Мне не терпится узнать ваше мнение.
ЮЛИЯ Ведь они всё-всё понимают.

Юлия выпивает, зажмуривается от удовольствия.

ТЁМКИН Каково?
Пауза.
ЮЛИЯ Дивное вино.
ТЁМКИН А что я говорил?
Пауза.
ЮЛИЯ Как будто привкус муската.
ТЁМКИН Нет.
Пауза.
ЮЛИЯ Неужели, Лидия?
ТЁМКИН Нет.
Пауза.
ЮЛИЯ Что же это?
ТМКИН Нектар, пища богов.
Пауза.
ЮЛИЯ Что ждёт меня впереди? Одни лишь тени да сквозняки.
ТЁМКИН Всё своими руками.
Пауза.
ЮЛИЯ Я потрясена.
Пауза.
ТЁМКИН Своими руками. Клянусь вам.
Пауза.
ЮЛИЯ Бедная, бедная Анна.
Пауза.
ТЁМКИН А хотелось бы вам увидеть, как я готовлю его?
Пауза.
ЮЛИЯ Она всё-всё понимает.
Пауза.
ТЁМКИН А вы, Юлия Сергеевна, судя по последним вашим высказываниям, тоже имеете склонность к дискуссии?
ЮЛИЯ Я, Дмитрий Ильич, предпочитаю чувства, страсть. (Пауза.) Безумную, безумную страсть. (Пауза.) Хочется выгореть дотла. Ведь осень уже, Дмитрий Ильич, осень.
ТЁМКИН (Ремезову.) Какая тонкая натура!
ЮЛИЯ Но скоро всё это будет в далёком прошлом. (Пауза.) Что ждёт меня впереди? Одни лишь тени да сквозняки.
Пауза.
ТЁМКИН А вот ваш супруг, Юлия Сергеевна, отменный спорщик.
ЮЛИЯ Соловей. (Пауза.) Поверьте. Мне их действительно безумно жаль.
Пауза.
ТЁМКИН Какой вы замечательный человек, Юлия Сергеевна!
ЮЛИЯ И деток. (Пауза.) И Анну. (Пауза.) Анна совсем как ребёнок. (Пауза.) Маленький, не больше мизинца. (Пауза.) Но всё-всё понимает.
ТЁМКИН Ах, ты, Боже мой! Что же делать, Юлия Сергеевна?
ЮЛИЯ Но как, ответьте мне, как совместить безумную страсть и жалость? (Пауза.) Гремучая смесь струится в моих жилах! (Пауза.) В любую минуту я могу погибнуть на ваших глазах, Дмитрий Ильич! Меня разорвёт на тысячи мелких кусочков!
ОЛЬГА (Прерывает чтение.) Юленька, хочешь, я разберу тебе постель, и ты немного поспишь?
ЮЛИЯ Капрал. Ты – капрал, Ольга. С малых лет топтала ты меня своими коваными сапогами!
ОЛЬГА Хорошо. (Пауза.) Ну, так что, идём?
Пауза.
ЮЛИЯ Анатолий, где наш мальчик?
РЕМЕЗОВ В пути.
Пауза.
ЮЛИЯ Говорят, что ты отменный спорщик, Анатолий?
ТЁМКИН Блистательный собеседник!
ЮЛИЯ (Ремезову.) Отчего бы тебе, в таком случае, не вызвать кого-нибудь на дуэль? Принц Гамлет, насколько я знаю, делал это по нескольку раз на день.
РЕМЕЗОВ Хочешь, я отнесу тебя в комнату?
ЮЛИЯ Да? И что ты будешь там со мной делать?
ОЛЬГА Юлия, он дело говорит!
ЮЛИЯ Чушь! Он за всю свою жизнь не произнёс ничего путного. (Закрывает глаза.)
РЕМЕЗОВ Вот это, Дмитрий Ильич, называется репетицией смерти.

В дверях появляется Анна. В одной её руке удочка, в другой – пустое ведро. Руки и платье в пятнах крови. Присутствующие не видят ее.

ТЁМКИН Нет, нет, это не то. Это совсем другое. (Пауза.) Это – страстная, артистичная натура. Она переполнена любовью, разве вы не видите? (Пауза.) Это пройдёт, Анатолий Павлович, это скоро пройдёт. (Пауза.) Вы ещё будете жалеть об этом. (Пауза.) Когда однажды вы увидите перед собой тихую, домашнюю, но в одночасье постаревшую женщину – ваше сердце сожмется. Вы подумаете, – Что же я наделал? Вам выть захочется, но возврата уже не будет. (Пауза.) Простите, простите и поймите её сейчас. Поверьте, этим вы и себя сохраните.

Анна роняет ведро.

ОЛЬГА Что случилось?! Что с тобой, Анюта?!
АННА (Кладёт удочку на пол.) Вот.
Пауза.
ОЛЬГА Что означает это «вот»? Что, что, что случилось?!
АННА Ему не было больно. Он ничего не понял.
Пауза.
ОЛЬГА Да кто же?! Я ничего не пойму, что случилось?
АННА Папочка.
Пауза.
ОЛЬГА Что, папочка, что?!
АННА Я убила его. (Пауза.) Задушила леской. (Пауза.) Я не хотела… (Плачет.) Я не хотела, чтобы он мучился! (Оседает на пол.)

Пауза. Тёмкин срывается с места и бежит в дом. Пауза. Ольга Сергеевна поднимается и устремляется за Тёмкиным. Пауза. Юлия Сергеевна и Ремезов следуют за Ольгой. Пауза.
Анна Сергеевна тяжело поднимается, подходит к столу. Наливает в стакан вино. Садится. Некоторое время сидит без движения. Выпивает. Берёт со стола яблоко. Откусывает. Некоторое время сидит без движения. Берёт со стола салфетку. Принимается оттирать руки. Без видимого успеха. Оставляет это занятие.
Входит Сергей Петрович Томилин. Садится за стол. Смотрит на часы. Качает головой. Начинает есть. Ест с жадностью, точно торопится. Слышно, как работают его челюсти.
Входят Анна Сергеевна, Юлия Сергеевна, Тёмкин и Ремезов. Увлечён ужином, Сергей Петрович не обращает на них ни малейшего внимания.
Анна Сергеевна, Юлия Сергеевна, Тёмкин и Ремезов, шокированные увиденным некоторое время остаются без движения, затем подходят к столу и занимают свои места. Принимаются ужинать. Без слов. Первой заговаривает Ольга.

ОЛЬГА (Очень спокойно.) Откуда у тебя кровь, Анюта?
АННА Я чистила рыбу.
Пауза.
ОЛЬГА Зачем ты это выдумала? (Пауза.) Ты понимаешь, что это гадко?
АННА Уж я всё сказала.
Пауза.
ОЛЬГА Что ты сказала?
АННА Я не хочу, что бы он мучился, как я.
Пауза.
ОЛЬГА Ты не знаешь, что обманывать нехорошо?
АННА Я не смогла сделать этого.
Пауза.
ОЛЬГА Жалеешь?
АННА Не знаю. (Пауза.) Ты будешь пороть меня?
ОЛЬГА А как ты думаешь?
Пауза.
АННА Будешь.

Сергей Петрович поднимается из-за стола, усаживается на стул.
Анна Сергеевна подходит к нему, ложится на колени.

АННА (Ремезову.) Пожалуйста, закройте глаза.

Ремезов закрывает глаза.

ОЛЬГА Дмитрий Ильич, помогите нам, пожалуйста.

Тёмкин извлекает из штанов ремень.
Останавливается. Прислушивается. 
На фоне тишины отчетливо слышен звук осы.
К гудению присоединяется далекий рокот мотоциклов. 
Мотоциклов не меньше десятка.
Рокот усиливается, и, в конце концов, становится невыносимым.
Присутствующие морщатся и закрывают уши руками. 
Затемнение.

Владимир ЛИДСКИЙ

 

ЧЁРНЕНЬКИЕ

 

Мелодрама в двух действиях

 

 
Действующие лица:

Сусанна Петровна
Фёдор Иванович
Василина Сергеевна
Мальчик

Всем взрослым персонажам  – 40 – 50  лет.

Действие происходит в небольшом провинциальном городке, далёком от объектов культуры. Впрочем, есть театр и три кинотеатра. 


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Приличная, уютная, чистенькая,  – именно чистенькая, а не чистая,  – двухкомнатная квартирка, по антуражу которой видно, что хозяйка её  – женщина. Следов мужского присутствия не замечается. Обстановка  – стандартная, только стены украшены не коврами или картинами, а театральными афишами и фотографиями, среди которых выделяется одна: это фото лысоватого, рыхлого мужчины в очках весьма представительного вида. Позже окажется, что он чрезвычайно похож на Фёдора Ивановича. Много сухих букетиков, салфеточек с рюшечками, статуэток. Книги, впрочем, тоже есть.
В квартире  – Сусанна Петровна и Фёдор Иванович.

СУСАННА ПЕТРОВНА (гневно ив некотором роде даже взвинченно). А я вам предлагаю, сударь, незамедлительно выйти вон!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Но почему?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Потому что поведение ваше выходит за рамки приличий, принятых в цивилизованном обществе.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Но ведь вы сами пригласили!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да, пригласила. В благодарность за оказанную вами услугу.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Так отчего же выгоняете нынче?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Оттого, сударь, что всему есть свои границы!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Но ведь вы сами деньги предлагали.
СУСАННА ПЕТРОВНА. Предлагала. Но, во-первых,  – за что?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. За что?
СУСАННА ПЕТРОВНА (театрально). Ах, оставьте! Вы сами прекрасно знаете.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да, но я думал, что мы с вами подружились и… и что я могу в этом случае рассчитывать на ваше внимание…
СУСАННА ПЕТРОВНА. С чего это вдруг?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ну, как же!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Вы, сударь, цинично попёрли… попрали нравственные принципы человеческого общежития, вы нарушили нравственный закон… слышали что-нибудь о Канте?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. О канте? Слышал. Рубчик такой окантовочный…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Что, простите?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да что я такого сделал? Подумаешь, денег попросил…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да, сударь, попросили. Но ведь мы с вами практически не знакомы…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Как это не знакомы? После всего, что между нами было?
СУСАННА ПЕТРОВНА. А что было-то? Я не придала этому никакого значения. Ну, было. Один раз. И что? Я вам сама деньги за это предлагала. Я же понимаю, что вы бесплатно ничего не делаете.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А мне эти ваши деньги не нужны. Меня эти ваши деньги обижают. Вы пытались оплатить моё доброе, бескорыстное отношение к вам. Моё,можно сказать, влечение…душевное. Всем сердцем откликнулся я на ваш призыв. Бросил всё, что свято мне, всё, что дорого было в этот день! Жизнь свою, можно сказать, отринул! Ради вас! Ради вашего участия! Ради вашего внимания! Всё, что вы просили,  – я сделал! Даже больше. (С осуждением.) А вы хотели заплатить мне.
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну, правильно. Вы помогли женщине в её женской беде, оказали неоценимую услугу, надо оплатить.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Нет! Я прошу у вас других денег.
СУСАННА ПЕТРОВНА. Вот именно. Других! Это меня и возмущает. Вдобавок ваша услуга вовсе не стоит так дорого. Вы и времени-то потратили всего ничего. Вы ж умелец. Без предварительной подготовки, без особого подхода. Взяли и сделали. Как будто бы это для вас ежедневная практика.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ну, не ежедневная, конечно. В юности я, например, каждый день этим занимался. У меня работа другая была. А потом другая работа появилась, и я вообще перестал этим заниматься. 
СУСАННА ПЕТРОВНА. Но всё-таки, призна́юсь, мне странно было слышать сумму, назначенную вами.

Фёдор Иванович снимает свой поношенный пиджак, под пиджаком у него мятая, несвежая майка.

ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ну, вы позволите всё-таки?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да, пожалуйста.

Фёдор Иванович заходит в ванную комнату, умывается.

ФЁДОР ИВАНОВИЧ (в процессе умывания). Знаете что, Сусанна Петровна? Давайте посмотрим на предмет нашего спора отстранённо. Машина у вас – тьфу, рухлядь!
СУСАННА ПЕТРОВНА (возмущённо). Ну, знаете!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Конечно, рухлядь! Ей же сто лет в обед! А я поступил, как настоящий мужчина… да! Другой бы мимо прошёл, а я не прошёл. Я не могу женщину оставить в беде. Я всегда готов придти на помощь слабому существу. Поэтому меня так любят дети и собаки. Вот стоите вы на обочине, да ещё и в опасном месте и думу думаете… ну, открыли вы капот и что? Много вы там понимаете? Железяки какие-то, шланги, провода… что вы видите? Только какой-то едкий дым… или пар… вы даже не понимаете дым это или пар… (Выходит из ванной комнаты.)
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну, положим, понимаю!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (очень убеждённо). Ни черта вы не понимаете!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Что за выражения, сударь!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Это я ещё не выражаюсь. Вы бы слышали, что я говорю обычно, когда мне кирпич падает на голову. Итак! Мало того, что у вас машина рухлядь, так ещё и прокладку между рулём и сиденьем надо заменить!
СУСАННА ПЕТРОВНА. На что вы намекаете?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. И не намекаю, а прям так и говорю: прокладку между рулём и сиденьем надо заменить! Вдобавок ещё и блондинка!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну, знаете! Я вам уже предлагала выйти вон!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А вот и не выйду. Я хочу, чтобы вы мне дали!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Что-о-о?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Сатисфакцию! Да, я не удовлетворён ходом нашего знакомства. Удовлетворите меня!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Вы, сударь, хам!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Я надеялся на ваше доброе отношение ко мне, на вашу дружбу и сердечную благодарность, я думал мы с вами станем добрыми приятелями… а вы… Я вам машину починил? Починил. Я вам про тосол объяснил? Объяснил.Я вам воды добыл? Добыл. А без меня у вас радиатор вообще бы развалился. Хорошо, что я помню ещё то время, когда у меня свой «Мерседес» был…
СУСАННА ПЕТРОВНА. У вас? «Мерседес»? Не смешите мне мозг!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Представьте себе!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да откуда у вас «Мерседес»? У вас, небось, и обед-то не каждый день! Ведь вы, сударь, самый настоящий бич! Бывший интеллигентный человек!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А вот это не надо!Во-первых, я не бич, а бомж, что означает – без определённого места жительства. А во-вторых, интеллигентный человек не может быть бывшим! И я попросил бы вас…У меня есть чувство собственного достоинства! Я вам не бивень какой-нибудь! И я не позволю, чтобы всякая, понимаешь, блондинка, на меня тут наезжала!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Тут! Что это значит  – тут? Это, между прочим, моя квартира! И вас  – тут – никто не держит! Блондинка! Блондинки ему, видите ли, не нравятся! А сами-то вы, сударь, кто? Синяк!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ах ты… ах ты… А ты… а вы… А вы, сударыня… овца! Да! Всё! (С вызовом.) Первый тайм мы уже отыграли!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Вон! Позвольте вам выйти вон! Вас здесь раньше не стояло! И впредь стоять не будет!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ(направляясь к выходу из квартиры). Ну и хорошо! Ну и замечательно! Вот прям больно хотелось мне тут у вас! Вот прям мечтал! Вот прям ночами не спал! Да пропадите вы пропадом! Сгиньте! Нечистая сила!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Неправда ваша! Чистая! А вот вам помыться как раз и не мешало бы!

Фёдор Иванович решительно выходит, на прощанье хлопнув дверью.

СУСАННА ПЕТРОВНА (плача). Сволочь какая, а! Бомжара! Машину он мне, видите ли, починил! Олень! Лось! Козёл, короче! Пришёл, понимаешь… порядки свои мне тут  наводить… Тебя звали?.. Ой, звала же… Поблагодарить хотела… Умыться дать… возился человек, испачкался… мазут, гарь… Вот чего я взъелась? (Задумывается.) А чего он… Да вроде ничего… ну, ладно, блондинкой обозвал… а я ведь тоже его… Чёрт! Как нехорошо всё же получилось…

Звонок в дверь. Сусанна Петровна открывает. На пороге Фёдор Иванович.

ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Извините, я у вас пиджак забыл.
СУСАННА ПЕТРОВНА(примирительно). Знаете что? Мы оба с вами погорячились. Вы согласны? Я вам благодарна за помощь… не знаю, чего я вдруг взъелась?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да… пожалуй… вы тоже извините… всё-таки я не бич… я искусствовед… я знаю, как следует вести себя с женщиной… Чего нам с вами делить? Детский сад, штаны на лямках…ей-богу!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Давайте чай пить? У меня пряники есть…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А давайте!

Сусанна Петровна готовит чай, Фёдор Иванович, надев пиджак, садится к столу.

СУСАННА ПЕТРОВНА. А зачем вам всё-таки так много денег?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да разве это много? Подумаешь  – пять штук баксов! Тоже мне состояние! У меня, если хотите знать, когда-то миллионы были! Долларов!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну что вы врёте! Как не стыдно!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Отнюдь.
СУСАННА ПЕТРОВНА. Не верю! Мой учитель, Константин Сергеевич всегда так говорил!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Напрасно. Людям надо верить. Да, я в рубище сейчас… унижен, оскорблён… но не сломлен… и достоинства не потерял… да! Я ещё встану с колен! Я ещё покажу миру, кто я таков! Я ещё верну что у меня было. А в сирости и убогости моей тоже много смысла есть. Вот полюбите меня чёрненьким, потому что беленькимменя и так всякий штырь любил. Знаете как мне бабы… то есть, женщины на шею вешались? Не знаете… Ещё как вешались! Увидят меня на улице… и сразу! В воздух лифчики бросают! Танцы эротические… вот это… (Изображает какие-то замысловатые танцевальные движения.) Детей умоляли от меня! Федя, сделай мне ребёнка, Федя, сделай мне ребёнка! Я даже по телевизору выступал. Меня губернатором хотели сделать. У меня на руке часы были от Картье, а костюмы я носил от Гуччи… (Машет рукой.)… да что там вспоминать…
СУСАННА ПЕТРОВНА. А у меня поклонников! Вы даже представить не можете! У меня поклонников просто толпы были!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Я не вру, честное-благородное! Первые деньги знаете, как я сколотил?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Как?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Танки продавал.
СУСАННА ПЕТРОВНА. Та-а-анки? Как это?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Очень просто. Разве танки нельзя продавать?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Так они ж государственные…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. И что? Запросто можно продать, даже и государственные. Вчера государственные были, а сегодня  – наши. Сейчас вообще все так делают. Потому что всё вокруг колхозное, всё вокруг моё. Пришёл бюджет… деньги вроде как народные… ан нет… их попилят маленько: это – себе, это – Остап Ибрагимычу, это снова себе, это опять себе… и всё! Остап Ибрагимыч в шоколаде… и тот, у кого пила в руках… а народ нехай в огороды идёт – там хрен без масла подрастает… И никто, ничего… иди доказывай! Всё отпиленное  – уже в оффшорах! Так и я – танки…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну и как вы, как? Мне же интересно…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ну… лихие девяностые, всё такое… открываю раз «Вечёрку», а там  – объява: продаю, мол, танки… и телефончик, конечно… я позвонил, подъехал, познакомился… прапорщик, как сейчас помню… пожилой такой мужик… конкретный такой прапор… повёз меня в свою воинскую часть: глянь, говорит, чё у меня есть! Ну, я смотрю  – три танка, вполне себе нормальные, правда, не на ходу… их списали, оформили, как металлолом… ну, и всё, дальше дело техники,  – пошёл на товарно-сырьевую биржу,договорился с ребятами и продали эти долбанные танки! Думаю, и сейчас бороздят где-нибудь просторы… в Зимбабве каком-нибудь, простихоспади…
СУСАННА ПЕТРОВНА (воодушевлённо, в желании перещеголять). А у меня… я главные роли всегда играла! У меня муж – главный режиссёр был! Джульетту играла… Анну Каренину, эту… Дездемону!Ма-а-арию Стюарт, между прочим, играла… да! У моих ног весь город был! А в театральном училище мне говорили, что я – Ермолова! Или даже Сара Бернар!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А я… я чукотский язык знаю! Потому что я потом ещё бронетранспортёры продавал! Чукчам!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Не может быть!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ещё как может! Целое подразделение! Или как там? Дивизию, что ли? Неважно, короче! Продал, да и всё! Им нужно! У них там снегу – по грудь! Олени еле пробиваются… ягель даже не могут достать… Как я там жил! Как король! Выхожу я снегом чистым, вызываю девок свистом! Эх! Какие девки там были! Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним… Вот и продал им бронетранспортёры! Как девки на них рассекали!
СУСАННА ПЕТРОВНА (подперев щёку рукой, задумчиво смотрит на собеседника). Здорово… надо же… слушайте, Фёдор Иванович! А давайте мы с вами прикоснёмся к возвышенному?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Это как?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да выпьем! Как…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А что? Дельная мысль… это предложение, от которого невозможно отказаться…

Сусанна Петровна достаёт из шкафчика початую бутылку водки, два стакана. Фёдор Иванович разливает.

Ну-у-у… (Поднимает стакан.) За знакомство!
СУСАННА ПЕТРОВНА. За доброе знакомство!

Чокаются, пьют. Закусывают пряниками.

Ой, что ж я… хозяйка! У меня огурцы малосольные есть! (Достаёт огурцы).
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Вот это да! (Снова наливает). Ну… между первой и второй…
СУСАННА ПЕТРОВНА. …перерывчик небольшой…

Чокаются, пьют.

ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Так что там дальше-то?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Где?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ну, Дездемона там… Анна Каренина…
СУСАННА ПЕТРОВНА. А! Так я блистала! Да! Мне рукоплескали!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Вы, наверное, и в кино снимались!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Конечно! То есть, нет! Меня приглашали, очень часто приглашали… постоянно приглашали… Меня Тарковский приглашал! Сокуров! Никита Михалков даже приглашал! А вы как думали?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Правда?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Конечно! Только я отказывалась! (Гордо). У меня с ними это… художническое видение не совпадало!..А про других я вообще молчу! Разве это режиссёры? Что снимали? Как снимали? Туши свет, бросай гранату! А сценарии! Сталевары! Слесари! Плотники! По три часа производственные планы обсуждали! Моральный облик строителя коммунизма!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ну, это да…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Мне зачем? Я за границей снималась!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Серьёзно?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А-а-а! То-то я смотрю  – где же я вас видел?… я вас у Феллини видел! Точно! И у Куросавы! «Семь самураев»!..
СУСАННА ПЕТРОВНА. Но в театре я больше… Париж, Лондон, Венеция… Бродского видела в Венеции…Знаете Бродского?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ(иронически).Ну неужели… Вот, например…
… вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный…
СУСАННА ПЕТРОВНА. О-о-о-о… И вы не чужды… 
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ну, правильно, я ж искусствовед… 
СУСАННА ПЕТРОВНА. Серьёзно?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да это всё в прошлом уже… так как там Венеция-то?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да что Венеция!.. меня в королевскую оперу приглашали… я ведь и пою тоже… скоро поеду, а то наш театр как-то умирает уже… то голые по сцене бегают, то пьяные, то «Тангейзер» какой-то не такой… а драматурги! Что пишут! Или про извращения, или про ангелов-архангелов… и всё это дело  – в сумасшедшем доме! А то такое принесут… не текст, а пособие прям по ненормативной лексике… мать-перемать, не с кем в шахматы сыграть! И непонятно ничего! А в театре главное что?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Что?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Видно, слышно, понятно!А серьёзное на театре сейчас не поставишь. Вот мой муж… покойный (Показывает на фотопортрет.)… «Три сестры» поставил. Не нужно! Не хотят смотреть! Уходят! Потому что непонятно! А я вот Джульетту играю… ну, драку ещё смотрят, ладно… как Меркуцио с Тибальдом, помнишь там? Им даже сцена на балконе не очень как-то… им интим подавай! Чтобы голые по сцене! И чтобы тютелька в тютельку… (Делает неопределённый жест рукой). Понимаешь? А я смотрю в зал и думаю: какие же вы всё-таки твари бездуховные… Буратино и Скарлатина… и ещё диктуют нам…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (глубокомысленно). Да, бездуховность очень большая в обществе, очень большая…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Эх! Да что говорить! Давай лучше выпьем!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Давай!

Наливает. Чокаются, пьют. Хрустят огурцами.

СУСАННА ПЕТРОВНА. А деньги зачем?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Какие деньги?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну, ты деньги просил…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А-а… не, не надо... зачем? вообще неудобно…я раздумал…
СУСАННА ПЕТРОВНА. А что хотел? Купить что-то хотел?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да не, детям хотел…
СУСАННА ПЕТРОВНА. У тебя дети есть?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Не, у меня нету… уже нету… Чужим детям хотел. Знаешь, у нас детдом на Советской? Детский дом.
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Там дети. Си́роты.
СУСАННА ПЕТРОВНА.И-и?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Я тебе объясню. У меня были дети. Свои. Мальчик и девочка. Близнецы. Миша и Маша. Танцевать любили. Они всю жизнь – бальные танцы. Маша хотела сначала в балет идти. А потом ножку поломала… знаешь, как плакала? И в балет её не взяли. Ну, мы её тогда сразу на бальные танцы  – р-раз! А Миша, тот сначала народные танцевал… такой парень был талантливый… он и жанровые,и вообще… А как он матросский танец отжигал! Эх, яблочко, куды котишься, в Губчека попадёшь, не воротишься…

Из глубины сцены выходит белобрысый мальчик лет шести в матросском костюмчике, лихо отплясывает  «Яблочко».

Как он танцевал! Как бог! Ну, потом они оба бальными увлеклись и вдвоём, вместе так и стали… Знаешь, как мы с женой гордились! Она ж у меня тоже – искусствовед была… Они призы там всякие, медали… соревнования, поездки… а потом в Америку полетели. Первое место взяли! Ты не поверишь! А потом  – раз, и всё! Умерли!
СУСАННА ПЕТРОВНА (в шоке).Ка-а-ак?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (зло). Да просто! Самолёт упал! Знаешь, как самолёты падают? Взял и упал! Сломалось что-то… а может, пилоты… Брякнулся об землю и всё! (Плачет.) И медали пропали… и детей нет… А я с горя пить начал. Всё про́пил! Машину, дом, бизнес! Часы про́пил! Представляешь? Картье! (Плачет сильнее.) Друзья бросили! Жена – бросила! Никто не пожалел! Никто! Представляешь?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Я пожалею… пожалею… иди ко мне… (Обнимает его, гладит по головке.) Не плачь. Не надо плакать. Всё ещё наладится!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Ага, наладится! Мне уже полтинник скоро! Какое наладится! Эх! Вот я и остался без жены, без детей… А потом иду по Советской, глядь – детский дом. Захожу туда, а там – дети…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну, правильно…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Там дети… набежали гурьбой – папа, папа! А куда мне деваться? Я и там – плакать… Они мельтешат передо мной – черноглазые, голубоглазые… а я их макушки трогаю, и у меня слёзы – сами собой… представляешь  – сами собой…

Сусанна Петровна всхлипывает.

Вот я и стал заходить к ним.Насобираю бутылок по городу, сдам и конфеты им… Или яблоки… У них же нет ничего. Они ж си́роты. Знаешь, как там кормят? И дай бог тебе не знать! Я и то, наверно, лучше питаюсь. Ну, вот… и я хочу, значит, этих детей – на Канары!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Куда-а-а? На Кана-а-ары? Ты что – чумачечевый?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А что такого? Дети на море никогда не были. Я хочу их на море! В память о своих детях. Что здесь такого? Ничего особенного. Снимаю им там коттедж, беру билеты… правда, самолёт опять… Ну, может, поездом как-нибудь доедем… И всё! Я и с директором договорился! А с министерством они сами договорятся…
СУСАННА ПЕТРОВНА(сочувственно, проникнувшись услышанным). Слушай, ты, наверное, есть хочешь?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (возвращаясь в реальность). Да, хочу. А у тебя и еда есть?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Есть. Колбаса есть. Бутерброд с колбасой будешь?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Буду. Если у тебя ещё что есть, ты давай. А то я уже два дня не ел. Денег-то нет совсем. Конфеты детям купил.
СУСАННА ПЕТРОВНА. Знаешь, Федя… ты пока в душ иди, а я тебе тут бутерброды…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Правда?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Иди, иди… а, погоди…

Достаёт из шкафа чистое полотенце, махровый халат, полотенце вешает ему на плечо, халат даёт в руки.

Вот. Давай.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Благодарствую, сударыня.

Уходит в ванную комнату.
Сусанна Петровна готовит бутерброды.
Потом достаёт из шкафа чёрный мужской костюм на плечиках, – осмотрев его, вешает на ручку шкафа.

СУСАННА ПЕТРОВНА. В самый раз будет…

Слышен звонок в дверь.

Наверное, два миллиона долларов принесли… что это они? на ночь глядя… или килограмм брильянтов…

Открывает дверь. Входит Василина Сергеевна.

ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Бонжур, соседка! Забери пьесу! (Плюхает в руки Сусанне Петровне пачку бумажных листов.) Не нравятся мне эти современные пьесы! Ну что это такое! Чернуха, порнуха и сталинуха! Прям хоть из профессии уходи!Напишите же светлое что-нибудь! Доброе напишите! Сколько можно всякие ужасы показывать? Ладно, пускай не комедия, пускай драма, но надо же героев жалеть! Театр – это жалость к человеку!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ой, что это ты сегодня такая возбуждённая? Голодная, что ли? Садись, у меня бутерброды есть.
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Да потому что надоело! Тебе-то ещё хорошо! Ты Джульетту до сих пор играешь! А мне с моими аргументами… (Выпячивает грудь.) Какая из меня Джульетта? С такими аргументами только Кормилицу играть…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ладно-ладно, прибедняешься мне тут… Радуйся, что тебе вообще роли дают! Тоже мне, звезда огородов! Вот выпрут тебя на пенсию, будешь тогда мемуары строчить: вспоминаю тот матрас, на котором в первый раз…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Да ты пьяна, матушка! С горя или с радости? У нас же репетиция утром!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну и что? Я к утру  – как стекло… Давай я тебе тоже налью.
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. С ума сошла? Я после шести не пью.
СУСАННА ПЕТРОВНА. А до?
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ой, вот тока не надо мне сюда! Не надо мне эти намёки намёкивать. На себя посмотри! (Пауза). Впрочем, налей!

Сусанна Петровна берёт третий стакан, наливает подруге, себе. Чокаются, пьют.

СУСАННА ПЕТРОВНА. Й-е-эх!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Й-у-юх! (Хрустит огурцом.) А чёй-то у тебя стакан лишний? (Прислушивается к шелесту душа). У тебя  – кто? Ты с кем тут?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ни с кем! 
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. А стакан?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да какое твоё дело… стакан, стакан…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ты чёгрубишь… ты мне не груби… (Увидев костюм). Ой! Покойника костюм! Исидора Францевича!На что он тут?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Надо!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ах, вот оно что… А ну, колись!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да чего колись… Хороший человек. Детей любит. Сегодня познакомились.
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. И сразу – детей любит? С ума сошла? Он кто?

В этот момент из ванной выходит Фёдор Иванович  – с мокрой головой, с полотенцем в руках и в банном халате.

ФЁДОР ИВАНОВИЧ (не заметив Василину Петровну, торжественно).Я чист как младенец, а помыслы мои ещё чище, чем тело!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Упс!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Познакомьтесь, пожалуйста! Фёдор Иванович – Василина Сергеевна!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Что-то мне лицо ваше знакомо! Ваша фамилия – не Игорь Косталевский? Нет? Не Андрей Миронов? Нет? Может, Александр Домогаров? А-а! Владимир Машко-о-о-в… (Повернувшись к Сусанне Сергеевне.) Сусанка! В шею гони его! Чё глазами лупаешь? Гони, говорю! Это ж аферист! Это ж бомжара с соседнего двора! Сумку с картошкой хотел отнять!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Сударыня! Сударыня!  Я не хотел сумку, я помочь хотел, я думал, вы хоть копеечку дадите… или пару картошек… а вы же ничего… ни картошек даже…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ой, вот только давайте не будем сюда! Сусанка! Он ограбит! Он же ограбит тебя!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ты что, совсем, что ли, дура? Это хороший человек… он мне машину помог… он детей любит…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Какую машину, каких детей? Это бандит!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Я попросил бы, сударыня! Я не бандит! Я, между прочим, искусствовед!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ты ж говорил вроде  – бизнесмен… танки продавал и всё такое…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (неловко оправдываясь). Это я потом – бизнесмен, а сначала – искусствовед!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Вот, слушай его! Врёт всё! У-у, аферюга! Какой ты искусствовед? Ты в зеркало на себя давно смотрел? Ты ж по винным этикеткам искусствовед!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Неправда ваша! Я кандидат… этого… неважно в общем! Я специалист по рококо и барокко!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА (насмешливо). Что?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да!ДжамбаттистаТье́поло! Франсуа Буше! Да, да! Антуан Ватто!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ни хрена себе!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Вот! Я же говорила тебе!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (добивая). Да! А вы как думали? Жан Оноре Фрагонар! Вот так вот!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ну, вы, блин, даёте!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Может быть, вы, сударыня, слыхали что-то о Джорджо Вазари? «Жизнеописание знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих»… настольная книга… слыхали, слыхали?
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА (наливает водку в стакан, пьёт залпом). Звезда в шоке!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Я даже из Плиния Старшего могу! Хотите? Трактат по античному искусству… (Закидывает полотенце на плечо, становится в  позу.)
СУСАННА ПЕТРОВНА (перебивает). Я же говорила! А ты не верила!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Смотрите, сударыни! Я же не просто так картошку… знаете зачем? (Поднимает палец.) Я вообще неспроста бомжую… Я роман хочу написать… Я ж писатель ещё…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА(иронически). Да ты чё…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да-а! Я и так уже кучу книг написал… слыхали про премию Букера?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Слыхали…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ну, допустим… 
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Так я её лауреат! И денег отваляли! Правда, я их в детский дом отдал.
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Врёшь!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Не вру!Ей-богу! Святой истинный крест! Я же православный! И, между прочим, мне ещё Государственную скоро дадут!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ну, ведь врёшь, врёшь! Не может такого быть!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да как не может? Почему? Вот я напишу сейчас роман… я зачем на улице? я зачем картошку просил? потому что я вжива-а-аюсь... понимаете? вжива-а-а-юсь… вы ж актрисы… как вы роль делаете? (Сусанне Петровне.) Вот как вы, Сусанна Петровна, делаете  роль Джульетты?
СУСАННА ПЕТРОВНА (горячо). Это очень трудно! Очень! Это так трудно, как… я не знаю что! Мне скоро пятьдесят! А ей – четырнадцать! Четырнадцать! Понимаешь? Я что делаю? Я вспоминаю свою первую любовь… мальчик был у нас, в школе… вихрастый такой мальчишка… симпатичный, боевой… вот я в него влюбилась… Он идёт, я краснею, он смотрит, я бледнею… он спрашивает что-то, а я… немею… Вот как надо любить! Безоглядно, до смерти! Понимаешь? И я вживаюсь… вспомню мальчика и начинаю вживаться в эту роль… вот встанет он у меня перед глазами, и всё! Бледнею, краснею и немею! И передо мной уже не заслуженный артист Иван Иванович в роли Ромео, а первая моя любовь… и у меня – слёзы на глазах… потому что когда первая любовь – всегда слёзы на глазах…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Вот! Вы вживаетесь! И я вживаюсь! Я напишу роман о нищем художнике… как Ван Гог… как Пиросмани… я напишу, как художник жил под лестницей, как он голодал, как ему пожалели две картошки! Как ему отказали в понимании, в любви! Как ему не хотели верить! Лучшим побуждениям его не хотели верить!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Мы верим, верим! Я знаю, дорогой, что ты ничего – для себя! Ты всё людям! Ты книги – людям… а! ты ж искусствовед! (Торжественно.) исследования по рококо – тоже людям! Ты даже танки – людям! Я знаю зачем! Чтобы они защищали свою мирную жизнь, чтобы никто не посягал! Потому что ты гуманист! Ты конфеты – детям! Ты сам недоедал, а конфеты – детям! Ты Альберт Швейцер – вот ты кто! Ты даже мать Тереза! Тебя люди не забудут, ей-богу, не забудут! А я тебе сейчас дам! Дам! (Василине Сергеевне.) Ты, Вася, не сомневайся, он хороший человек… он просил – я дам! (Выбегает в соседнюю комнату.)
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА (озадаченно).Чё она даст-то?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (делая неопределённые круги руками). Плохого, я думаю, не даст.
СУСАННА ПЕТРОВНА (из другой комнаты). Я всё дам, что он попросит. Всё, что нужно. Потому что он – не себе. Он детям!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Чё тут у вас ваще? Вы давно выпиваете? Или я сама лишку хватила?

Сусанна Петровна возвращается из другой комнаты с деньгами в руках.

СУСАННА ПЕТРОВНА. Вот! Почти четыре тысячи! Долларов! Больше нету. Ей-богу, последние. Потрудитесь посчитать!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ты чё, Сусанка? С дуба рухнула?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (удивлённо). А вы, Сусанна Петровна, такие суммы дома храните? 
СУСАННА ПЕТРОВНА. Бери!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Не, не, не надо! Я не буду… я передумал… я потом уже… да это лишнее, Сусанна Петровна, ей-богу, лишнее… что вы в самом деле!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Бери!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ты с какого ему бабки даёшь? Ты чё, с ума сошла?Нахрена ему баксы? На хрена ему стока баксов?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Это не ему! Это для детей! Пускай дети на Канары поедут! Они моря даже не видели никогда! Вот ты видела море?
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА (растерянно). Я? Видела… Ичё?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ну, вот! А они – не видели! А теперь увидят!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Знаешь что? Вот я тебе скажу… ты чё, совсем свихнулась? Ты блаженная? Правильно Исидор Францевич говорил: она, мол, у меня того… (Крутит рукой возле головы.)… Ты кому бабки даёшь?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (испуганно). Не надо, не надо… не надо мне ничего…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА (наступая на него). Не надо тебе? Ах, не надо тебе! Ты что удумал, гадёныш? Ах ты… искусствовед, мать твою за ногу! Сусанка! Глянь на него! Какой он искусствовед? Это же синяк!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Не синяк! Он мне машину починил! У него дети погибли! (Плачет.) Жена ушла! Его никто не любит!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ой, тока вот не надо мне сюда! Чё ты слушаешь его? Посмотри в эту рожу! Посмотри в его лживые глаза! Он лапшу вешает! Вот такой вот (Показывает.) развесистый «доширак»! Совсем дура! Ты чё  – ночевать его?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да не, не, я домой скоро пойду…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. А тебя ваще не спрашивают! У тебя права голоса нету! Понял?.. гадёныш… 
СУСАННА ПЕТРОВНА. Вася, да что с тобой такое?
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Какое? Проснись! Счастлив тот, кто навеет человечеству сон золотой! Тебе сон какой-то навеяли! Ты же лохушка! Ночевать ему! Ты что, думаешь, он у тебя на коврике спать будет? Как собачка? Ошибаешься! Он придёт и изнасилует тебя!
СУСАННА ПЕТРОВНА (Фёдору Ивановичу, с надеждой). Правда?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ (в панике). Нет! Нет!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ещё как да!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да разве я могу?
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА (вкладывая дополнительный смысл, с издёвкой). А что, типа,не можешь?
СУСАННА ПЕТРОВНА. Да что ты такое говоришь, Вася!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Правильно я говорю! В шею его, короче! Пускай проваливает! Слышь, ты, искусствовед! Проваливай давай! Тебе здесь не светит. Понял, нет?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да как же…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. А вот так! Проваливай и всё! Пока тебе здесь обструкцию не устроили! (Легонько подталкивает его к выходу.) Давай-давай, делай ноги…
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Да я ведь… я ж как лучше хотел…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Ага  – как тебе лучше… Тока так не будет! (Подходит к нему совсем близко.) Давай, делай! (Подталкивает его бюстом.) Свободен, искусствовед! Ты летишь, как фанера над Парижем!

Фёдор Иванович резко поворачивается и, не снимая халата, быстро выходит из квартиры.

СУСАННА ПЕТРОВНА (почти одновременно со звуком закрывшейся двери). Нет!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Да! Да, моя дорогая! Всю жизнь тебя облапошивают… Если бы не Исидор Францевич… Чё ты доверчивая такая? Чё ты в рот-то всем смотришь? Я понимаю – ты актриса… романтическая натура, всё такое… Но сними же наконец розовые очки! Пора бы уже, – чай, не девочка!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Он хороший. Все люди хорошие. А ты – злая!
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Я – нормальная. Нельзя никому верить – это раз. Нельзя никого любить – это два. Нельзя никому открывать душу – это три. И дверь своего дома – четыре! Я тоже актриса, но у меня этих штучек твоих инфантильных нету!Я твёрдо на земле стою! А ты в облаках витаешь, в розовых закатах… Ах, Пушкин, ах, Блок, ах, любовная лирика… Жизнь – это тебе не зефир, жизнь – это твёрдая почва… об неё морду разбивают!
СУСАННА ПЕТРОВНА (плачет). Он добрый… он детям хотел… а ты всё сломала…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Опять двадцать пять! Да что ж это такое! На колу мочало, начинай сначала! Эх, нету Исидора Францевича, он мозги-то тебе вставил бы на место! Иди бабки убери, дурёха!

Сусанна Петровна машинально встаёт, уходит в другую комнату, через минуту возвращается.

Ну… лохудра моя… иди ко мне… эх, ты… чудо в перьях…

Сусанна Петровна подходит к подруге, кладёт голову ей на плечо, всхлипывает.

Да всё, всё… не плачь… всё уже кончилось…
СУСАННА ПЕТРОВНА. Не кончилось… ничего не кончилось…
ВАСИЛИНА СЕРГЕЕВНА. Так, хорош мне уже! Сколько можно? Сопли на глюкозе… Я, короче, пошла, а ты давай в ванную, умойся… валокардинчику в стаканчик, и баиньки… Утро вечера мудренее… репетиция завтра, не забывай… да ты слушаешь меня? репетиция, говорю, – не за-бы-вай!

Уходит.

СУСАННА ПЕТРОВНА. Всё надо тебе! Везде ты влезешь!  Да без спросу! Звали тебя? Просили тебя? Хорошего человека обидела… Ни за что! Он тебе сумку хотел помочь… А ты? Что ты взъелась? Разве вокруг одни преступники? А ты зато у нас хорошая, а ты у нас зато пригожая… прям все ответы знаешь… прям вот на все вопросы… прям истина, понимаешь, в последней инстанции… что ты лезешь в чужую жизнь? А я-то, я… тоже хороша… не остановила, не удержала… где его теперь искать? кто человеку поможет? он же бедствие терпит… он попал в жизненный шторм и вот – кораблекрушение! Кругом обломки, рваные паруса… мачта того и гляди по башке шмякнет! А бедный человек барахтается в этом бушующем море и видит: жена тонет! дети… упали прям с самолёта и тоже тонут! друзья потонули уже все! и смерть близка! а человек растерян, одинок посреди океана… бедный человек! он же и голодный ещё там… рыбы в руки не даются, попробуй поймай! Двух картошек никто не даст! И жажда ведь ещё! А вода – солёная… Пить-то нельзя! Ой, мамочки мои… И враги кругом – акулы, кашалоты… что делать?! А он… с голыми руками… даже ножа нет… сражается, сражается, не сдаётся…И неимоверным усилием воли побеждает! Всех побеждает! Но с океаном не шутят! Жизненный океан – это тебе не халям-балям… это тебе… не всякий выгребает!И вот он один в волнах… голодает и холодает… как там холодно! Как там холодно, темно и страшно! Одиночество, одиночество подступает со всех сторон!Смертушка уже рядом… Федя, не погибай! я с тобой… слышишь – я с тобой… Федя, Фе-е-едя-я-я-я…

Звонок в дверь.

Чёрт! Достала уже эта Вася…Забыла чего-то… опять будет сейчас мораль читать… 

Открывает дверь. На пороге – Фёдор Иванович в банном халате.
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Это… извини… извините, пожалуйста, Сусанна Петровна… а мне вот и ночевать негде… а на улице дождь… холодно, темно и страшно… Я правду говорю… Там уже ночь и менты везде стоят… Страшные такие менты… с дубинками… Как дадут дубинкой по… неважно по чему, главное – больно… (С укором.) И в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит!Был у меня друг один… вы не поверите! Взял да и выгнал свою собаку на улицу! Она там у него съела чего-то… мясо, что ли? Без спросу! Надо было спросить! Он бы разрешил, он же ведь не зверь какой… А она – без спросу. И всё! Взял да и выгнал… обиделся, типа… И как раз тоже погода была… ух, погода! Собака там покрутилась, повертелась… бедняжечка… да и сдохла, простихос-с-с-пади! (С надеждой.) Понимаете? И пришлось хоронить…
СУСАННА ПЕТРОВНА. И похоронил?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. И похоронил.
СУСАННА ПЕТРОВНА. И в землю закопал?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. И в землю закопал.
СУСАННА ПЕТРОВНА. И надпись написал?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. И надпись написал.

Начинают безудержно хохотать.

СУСАННА ПЕТРОВНА. Ой, я не могу! И надпись написал!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А как же! Ты же понимаешь!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Ой, ржу, не могу!
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. Вот как-то так…
СУСАННА ПЕТРОВНА. А ты в халате… так и рассекал по улице?
ФЁДОР ИВАНОВИЧ. А что делать? Стою такой в переулке…укрылся, типа,в складках местности… думаю, а вдруг менты? Что я им скажу? В халате!
СУСАННА ПЕТРОВНА. Очень просто: я, мол, пришёл, разделся, а тут – бац! Муж из командировки!

Снова хохочут.

ФЁДОР ИВАНОВИЧ (принимая на себя роль любовника). Добрый вечер! (Вежливо.)Я сантехник! Прокладки меняю!
СУСАННА ПЕТРОВНА (принимая на себя роль мужа). Молодец! А то у меня всё никак… руки, пон