ИЗБРАННАЯ ПОЭЗИЯ

АЛЬМАНАХА "МЕНЕСТРЕЛЬ"

   Дмитрий Мельников

 

НЕБО, Я ИДУ ДОМОЙ

 

   Стихотворения

 

              * * *

 

Она поёт про доброго жука
в индустриальном городе Магог,
и Гарина прозрачная рука
касается её холодных щёк.

 

О том, как выжить всем смертям назло,
она поёт на ящике пустом,
и битое зелёное стекло
хрустит под эфемерным каблучком,

 

и тьма густеет в глубине домов,
и пудреные волосы старух
из барского напольного трюмо
летят, как белый тополиный пух,

 

и зреют преисподние миры
под ветхой лакированной доской,
и скифские походные костры
пылают под заснеженной Тверской.

 

Я знаю этот город наизусть,
он извергает дым и вороньё,
он сорок лет готовит, как Прокруст,
мне ложе эталонное моё.

 

И не слезинка на моих щеках,
но воровского воздуха клеймо,
давай ещё про доброго жука,
мне в жилу эта песенка, Жеймо.

 

                       * * *

 

В январе в Алеппо начнётся дождь,
дети из подвала попросят хлеба,
ты отдашь им всё, что в рд найдёшь,
девочка размочит в воде галету,
братику чумазому вложит в рот,
тот начнет жевать её с важным видом,
взял бы вас, да надо идти вперед,
выйдя, обернёшься на серые плиты,
девочка рукою тебе махнёт,
жестами покажешь ей, что вернёшься,
а потом полжизни, как сон, пройдёт,
в комнате своей ты от слез проснёшься.
«Как они там, живы ли до сих пор?» —
спросишь у холодного в искрах неба…
И никто не ответит тебе, майор:
«Спи, давно всё кончилось в том Алеппо».

            * * *

 

На коже матовой твоей
лежит густая мгла,
я дом без окон и дверей,
но ты в меня вошла,

 

скрестила руки на груди
и встала у огня:
«Скажи, Зербино-нелюдим,
что любишь ты меня.

 

Ты истинный дурак, и дым
твои мечты, ей-ей,
но знай, Зербино-нелюдим,
что буду я твоей».

 

Я ездил на вязанке дров,
я жил известно как,
теперь со мной моя любовь
пьет водку натощак.

 

Ведём вязанку под уздцы
по собранным полям,
и спящие в тени жнецы
подобны мертвецам.

 

                   * * *

 

Те мраморные столики в кафе,
и солнцедар под липами нагими,
и розовые губы подшофе,
давно уже ушедшие с другими,

 

не вспоминает смертный человек –
он занят важным делом по дороге:
он собирает кистеперый снег
и облаков бескрылые молоки,

 

он собирает лиственный нефрит,
просвеченный и позлащенный Фебом,
он выбивает звездный кимберлит
из хорошо прокуренного неба,

 

кладет в суму пустопорожний гром
и ржавое чугунное распятье,
и допивает смертным языком
весь свой бессмертный воздух без изъятья.

 

                    * * *

 

Снег падает на рябь свинцовых вод;
здесь в Питере престраннейший живёт
благообразный пожилой скелет
в пальто огромном с барского плеча,–
его глазницы источают свет,
как будто в череп вставлена свеча.

Во глубине Синявинских высот
еще терпенье гордое хранят
сей город отстоявшие, и вот
в башмачкинской шинели Ленинград,

подвешенный на тоненькой реке,
качается, как в люльке родовой,
бойцов, застывших в роковом броске,
младенческой касаясь головой,

и смертная над ним витает тень,
и верно служат голод и мороз,
но сдерживать рыданья в темноте
он не дорос ещё, он не дорос.

 

                       * * *

 

А. С. П.

 

Мне вместо сердца – пламенный мотор
в анатомическом театре гор
был вставлен в грудь – и тросик «пускача»
мне вывели из левого плеча.

 

И в очи, чтоб закрыть их не посмел,
мне врезали рентгеновский прицел,
смещенную оптическую ось,
чтоб видел многомерно и насквозь.

 

И голос мёртвых – снегопад живых
прошелестел у самых губ моих,
коснувшись внутреннего слуха:

Иди, иди, живи среди людей
и дай им зренье тысячи чертей,
и праздность очарованного духа

с усмешкой подпоручика Киже,
закостеневшего в смутьянстве,
из комнаты, где зеркала уже
не отражают лишнего в пространстве.

 

* * *

 

Бабочка ночная,
черный махолёт
надо мной летает,
словно в путь зовёт.

 

Чёрная невеста,
белой головой
укажи мне место
с мягкою травой,

 

за широкой бугой,
за могильным рвом,
за гранитным кругом,
сложенным Петром –

 

синие калёные
Божьи города –
яблочком зелёным
укачусь туда.

 

Пусть волшебным блюдцем
древних королей
слёзы обернутся
матери моей

 

там, где Бог на удочку
ловит облака,
яблочко на блюдечке,
тэ-че-ка.

 

* * *

 

Тихо падает листва,
с неба падая, звезда,
между липами нагими
затаилась навсегда.

Небо, небо, я живой,
знаю, ты меня не слышишь,
ты всего лишь путь домой,
журавли плывут над крышей,
в жизнь влюбленные вполне –
или это снится мне?
Пролетели мои дни,
пролетели мои годы,
ты мне руку протяни,
в час душевной непогоды
помани за облака,
уведи с собою в гору,
отражаются в зрачках
синевы твоей озёра,
небо, небо, я живой,
с расписными журавлями,
золотыми кренделями,
каруселями, шатрами,
гжелью, дымкой, хохломой –
всею ярмаркой мирской,
как на день рожденья к маме,
небо, я иду домой.

 

* * *

 

Когда в оазисах Шаданакара
садился борт, и чёрные пески
сулили нам спасенье от кумара
и полную свободу от тоски;

 

Когда в ауле или в сакуали
нас ждали те, в которых мы стреляли,
которые потом стреляли в нас –
я вспоминал тебя в последний раз,

 

как ты такая с синими глазами,
и мы все ходим, за руки держась,
и ты мне даришь карточку на память;
на ней вполоборота и смеясь

 

ты смотришь в глаз хрустальный объектива,
и все, кого мы любим, просто живы,
и смерти нет, и расставанья нет.

 

В оазисе под чёрными песками
у мальчика, который ехал к маме,
есть карточка во внутреннем кармане,
на ней тебе всегда семнадцать лет.

 

Ганна ШЕВЧЕНКО

 

МОЙ ХОЛОДИЛЬНИК ДИМА

Стихотворения

 

***

 

Мне в детстве было многое дано:
тетрадь, фломастер, твёрдая подушка,
большая спальня, низкое окно,
донецкий воздух, угольная стружка.

 

Когда на подоконнике сидишь,
то терриконы сказочней и ближе.
Мне нравилась базальтовая тишь
и мёртвый флюгер на соседней крыше.

 

А за полночь, сквозь шорох ковыля,
сквозь марево компрессорного воя,
подслушивать, как вертится Земля,
вращая шестёренками забоя.

 

***

 

В фартуке ситцевом, длинном,
немолодая на вид,
рядом с плитою “Дарина”
женщина с ложкой стоит.

 

Пар возлетает, как птица,
в грозной своей красоте,
в белой кастрюле томится
суп из куриных частей.

 

Запах душистого перца
едко щекочет в носу,
варится, варится сердце,
тихо вращается суп.

 

Женщиной быть жутковато —
кухня страшнее войны.
Вздёрнуто тело прихвата
без доказательств вины.

***

Что нам напоследок осталось?
Свежайшего хлора глоток,
растительной пищи металлы,
удобренный серой цветок.

 

Морей гербицидных безбрежность,
туманность озоновых дыр,
резиновой женщины нежность,
исполненный чадом эфир.

 

Земля, как могла, принимала
божественной стаи помёт.
Нас здесь проживало немало,
немало ещё поживёт.

* * *

Склеили из плоти и духа,
а потом ушли, обманули.
Если пуля свищет над ухом,
уклоняйся, детка, от пули.


Выглянешь на улицу — ветер
гонит на убой самолёты,
направляйся, детка, на север
к леммингам, песцам и койотам.


Угол наклонения оси
изменился. Тронулась суша.
А медведей, детка, не бойся,
человек страшнее и хуже.


Наши шкуры — верх дешевизны,
удаляйся, жми на педали,
этот мир опасен для жизни,
но другого не предлагали.

* * *

Отползает в сторону куда-то
день, тягучий, словно пастила,
в огороде брошена лопата
и другие важные дела.

 

Завтра будет ветреней и суше,
а сейчас, в закатном серебре
медленно плывут святые груши,
нимбами красуясь при дворе.

 

Травы за сараями примяты
оттого, что встретили пчелу
дикие, ушастые котята
в мусоре, оставленном в углу.

 

И теперь не то, что подорожник, –
чистотел лежит, как заводной,
и идти поэтому несложно
к крану за поливочной водой.

 

Хорошо здесь. Солнце, как пружина,
стягивает свет за тополя,
и встаёт над точкою зажима
мертвенная, лунная петля.

Я пока ещё живая

Сердцелистный, равнобокий, весь в пушистой седине,
что ты, тополь серебристый, распоясался в окне,
колобродишь, наклоняясь, ветер лапами долбишь —
ты во мне переломаешь всю мечтательную тишь.
У твоих корней расселась стайка легких воробьих,
расскажи мне, расскажи мне что-то страшное о них.
Я услышу, испугаюсь, в одеяло завернусь,
и придет ко мне лягушка — перепончатая грусть;
одарит меня прохладой, изомнет мою кровать,
мы с ней будем обниматься и друг друга целовать.
Я пока ещё живая, мой стишок ещё не спет —
если ты меня волнуешь, значит, скоро будет свет.
Тополь, ты такой красивый, как перчатка на столбе,
я ль тобой не любовалась, не молилась о тебе?
Всё. Меня не существует. Я распалась изнутри.
Сотвори меня из пуха, белый тополь, сотвори.

* * *

Запределен четвёртый этаж,
беден в окнах подольский пейзаж,
чёрен город в белёсом тумане,
выйдешь в утренний шум налегке —
шевельнётся синица в руке,
воробей затрепещет в кармане.

 

Эти птицы прибились ко мне,
поселились в моей тишине,
я зерном их кормила, жалея.
Я им матерью доброй была,
но зачем мне четыре крыла,
если воздух воды тяжелее.

 

Не нужны мне ни свет, ни заря,
ни рябина среди пустыря —
я все тяжести безднам вернула.
Ни воды, ни земли, ни огня,
лишь две птицы и их трескотня
на каштане замёрзшем, сутулом.

Охранник Геннадий Сушко

С редеющей грядкой последних седин,
с обтянутым формой брюшком,
томится у кассы № 1
охранник Геннадий Сушко.

Он утром увидел её у стола —
она покупала морковь,
но мимо него, изогнувшись, плыла
ее равнодушная бровь.

В “Пятёрочке” цены сегодня смешны
на яблоки и молоко.
Он сделал бы скидку, ушёл от жены,
но образ её далеко,

как будто она — молодой лимузин,
а он догоняет пешком.
Томится у кассы № 1
охранник Геннадий Сушко.

 

* * *

 

Сегодня утром выпал снег;
последняя листва,
сорвавшись с голых тополей,
на землю улеглась

 

и там лежит, врастая в лёд,
темнея и дрожа,
на колком, утреннем ветру;
хочу, чтоб ты любил

 

меня, пока дрожит листва,
и первый снег идёт,
пока темнеют на снегу
следы кошачьих лап,

 

и птица краешком крыла
касается ветвей;
хочу, чтобы ты меня любил,
все прочее давно
уже случилось —
выпал снег,
осыпалась листва.

* * *

 

Заколочен досками колодец,
возле грядок брошены лопаты,
незнакомый и нетрезвый хлопец
курит возле дедушкиной хаты.

 

Выплывет хозяйка, озираясь, —
что хотят незваные шпионы?
Выплеснет помои из сарая
в бабушкины флоксы и пионы.

 

Детство отшумело и пропало,
убежало странствовать по стерням,
затерялось в гуще сеновалов,
растворилось в воздухе вечернем.

 

Лишь стоит за сломанной калиткой,
возле обветшалого крыльца,
нерушимый, крепкий, монолитный
запах бузины и чабреца.

 

Невеста

 

По мягким полозьям вельвета
плывёт, озаряя углы,
невеста, продетая светом
в любовное ушко иглы.

 

Отец поцелует сердечно
в дизайнерский локон виска
и в море отпустит навечно.
Посмотрит с улыбкою, как,

 

минуя нарядные лица,
плывёт к ней её водолаз,
с цветком в белоснежной петлице,
с блестящими кошками глаз.

 

***

 

Я эту ткань не выбирала,
меня к ней женщина пришила,
она полдня меня рожала,
затем в коляску положила.

 

А я лежала и смотрела,
как мир баюкался устало,
как грудь в халатике пестрела,
как молоко в ней закипало.

 

Ах, мама, мамочка родная,
твои лекала неказисты,
мне ткань досталась набивная,
но напортачили стилисты.

 

Я вещь полезная для дома,
я мою окна и посуду,
я с миром моды не знакома
и никогда уже не буду.

 

Ведь жизнь летит, и очень скоро
я стану бабушкой корявой,
меня, как выцветшую штору,
в комод на тряпочки отправят.

 

Шестирукий человек

 

Вот шестирукий человек
идёт к сараю. Видит грабли.
Глаза на доброй голове
не удивляются ни капли.

 

Он грабли за руку берёт,
в сады весенние ведёт.

 

Его походка силача
любого устрашить могла бы.
Капель он держит на плечах,
вода — игрушка не для слабых.

 

Он грабли за руку берёт,
листву засохшую гребёт.

 

Парят над ветками садов
его натёртые ручищи.
Уходят тучи холодов.
Природа делается чище.

 

  Мой холодильник Дима

 

Это невыносимо:
неопытен, годовал,
мой холодильник Дима
Катей меня назвал.

 

В окнах творится осень,
плавают облака,
видимо, губы просят
капельку кипятка.

 

Может быть, в магазине,
где он приобретён,
пластик или резина
были со всех сторон.

 

Да и сейчас не лучше —
вспорот живот тунца,
в камере сбились в кучу
бройлерные сердца.

 

Дима, держись, я тоже
маюсь своей зимой,
как мы с тобой похожи,
господи, боже мой.

***

 

В банке сказали: возьмёте монету,
сильно не трите, водите легко,
там под полоскою серого цвета
вы обнаружите новый пин-код.
Вышла из банка. На детских качелях
мальчик качался, скрипели болты,
рядом в «Харчевне» чиновники ели,
тёрли салфетками жирные рты.
Птицы летели, собаки бежали,
дворники мётлами землю скребли.
Вписаны эти мгновенья в скрижали,
или же в ливневый сток утекли?
Город как город. Сроднился с планетой.
Город-инфекция. Город-налёт.
Если стереть его крупной монетой,
взгляду откроется новый пин-код.

 

   Евгения Джен БАРАНОВА

 

    И ВОТ ПРИШЛА ПОЭЗИЯ

 

Стихотворения

 

    Короткий обморок сирени

 

Короткий обморок сирени
был неглубок, но Мандельштам
вернул кустарник сизой лени,
лиловых сумерек рукам.

 

И обморок остался – щуплый
отросток лета на сносях.
Сирень – была. Хотелось щупать,
разламывать, в рисунок взять.

 

Сирень – была. Сиреневела.
Звала шелковицу в пажи.
Так девочка в наряде смелом
от взрослости своей бежит.

 

Так мальчик, осознав охоту,
грозит рогаткой воронью.
Короткий обморок. Всего-то?
Сирень-сирень-сирень. Июнь.

 

Молочник

 

Был человечком непрочным,
пряником с высохшим дном.
Где же ты, птица-молочник,
скользкий бидон с молоком.

 

Масло, кефир, простокваша
в год девяносто (какой)
мимо балкона пропляшут:
– Дяденька, есть молоко?

 

Улица вырастет. Тонок,
лопнет асфальт пузырьком.
Вырвется птица-бочонок,
и улетит молоко.

 

Детства трава худосочна.
Впрочем, не умер пока,
помни, как птица-молочник
реет среди молока.

 

Бабушкина почта

 

«Давай поженимся немедленно,
пока война не началась,
пока с преданиями летними
ещё удерживаем связь.

 

Я превращаюсь в меланхолика.
Жуки над вишнями снуют.
Что Берислав – четыре домика.
Поедем в Винницу, Анют.

 

Там Пирогова внуки бросили,
там сосны с детства корабли.
Давай поженимся – до осени
я независим от ИФЛИ.

 

Жизнь без тебя – котёнок раненый:
все трётся, трётся головой…»
Его убили в Померании,
её убили – под Москвой.

 

Эволюция

 

Из подушек на пухлых креслах
в изразцовой печи небесной
на овсянке и молоке
я настаивалась, старела,
целовала, лгала, смелела,
переламываясь в руке.

 

Я смотрю на себя – не верю:
что мне делать? какому зверю
уподобиться? где найти –
саламандры, лягушки, змеи –
чьи аллели внутри алеют?
кто с фонариком впереди?

 

С чьим дыханьем чешуекрылым
над смолистой склонюсь могилой
(земляничное слово: лес!)
Плауны привечают гостя,
зеленеют неяркой злостью
и календула, и чабрец.

 

Может, все-таки к моховидным?
После жизни бревна не видно,
а при жизни – туман свинцов.
Но не выбраться. Давит тайна.
И глядит на меня зеркально
человеческое лицо.

 

Космогония

 

Я боюсь, что суп остынет.
Я боюсь, что дом исчезнет,
что останутся от места
ножки, рожки, пенопласт.

Оживёт проспект Вернадский,
встанет панцирем железным,
потечёт слюной по небу
и по совести воздаст.

 

Уплывут дома-колодцы,
догорят высотки-свечи,
разрастутся снова сосны,
и берёзы, и репей.

И тогда проспект Вернадский,
упадёт землёй на плечи,
превратится вьюга в стаю
очень белых лебедей.

 

Из земли родится голем,
из него добудут глину,
расфасуют по адамам
для иванов и марусь.

Новый вырастет Вернадский,
леденящий, стройный, длинный,
и в его бетонном пальце
я случайно появлюсь.

 

Желток

 

Солнце закатное – дивное солнце.
Страшное солнце. Кровавый желток.
Оком скользит над двубортным оконцем,
огненным лаком ласкает висок.

 

Лакомка кошка купается в красном,
зубки свои примеряет к руке.
Солнце закатное – солнце безвластных –
топит в туманном своём молоке

 

Осипа, Анну, кресты под Смоленском,
звёзды на кедах, Рязань, Эр-Рияд.
Или же красит карминовым блеском
то, что советские песни хранят.

 

Солнце закатное – чёрствое солнце.
Призраки зданий тихонько гудят:
– Друг мой поручик, а, может, вернёмся?..
Но никогда не приходят назад.

 

Отрепьев

 

Не бродить по Тушино, как вор,
не тушить капусту для своих.
Смутных мыслей взломанный простор –
танец или бабочка парит.

 

Или крик, в лужёную гортань
мастером впечатанный немым.
Не томить в околице герань.
Не хранить в хрусталиках жасмин.

 

Ворожит пропащая Москва:
клюква-брюква, чудо на бобах.
Я иду с Отрепьевым, едва
стылого касаясь рукава.

 

Где печаль, Григорий, где просчёт?
где Марина – пена – синева?
Я иду с Отрепьевым, ещё
мало понимая, что жива.

 

Что не мне багряным родником
согревать народное добро.
Не искать отдушины ни в ком.
Не бродить по Тушино, не бро…

 

И вот пришла поэзия

 

И вот пришла поэзия, стоит
в дверях /в сенях/ на самоваре бабой.
И тянет вверх, и тянет говорить,
но горло перехватывает как бы.

 

И блеск от слов, точнее, гарь горнил,
доспехов блеск, восторг оруженосцев.
И вот пришла поэзия – гони!
Или отдай, но только не потворствуй.

 

За каждый вымпел, каждый огонёк,
за каждый поэтический окурок,
придётся отвечать, мой королёк,
придётся умирать на партитурах.

 

Иначе жизнь – бессонная петля.
Ишь, как душа под панцирем клокочет.
И вот пришла поэзия. Ныряй.
Не оставляй свободы многоточьям.

 

Айседора

 

Мир устроен очень мудро.
Ночь всегда линяет в утро.
Танцовщице снится паровоз.
И взлетает Айседора,
словно шар, цветной и полый,
словно шарф по лестнице колёс.

 

Разметались строчки-тени.
Пьёт с провидцем Провиденье.
Из Кореи тянет в Кореиз.
Я любила. Это слишком.
Каждый маменькин парнишка
подтвердит, что love теряет is.

 

Нравственный закон снаружи
вряд ли будет обнаружен.
Кантом вышивает Фейербах.
Министерство горькой правды
превращает стадо в равных.
Осторожней в мыслях и словах.

Впрочем, стоит ли об этом.
Мы расстались светлым летом.
Ранней/поздней осенью/весной.
Мир устроен очень чётко,
потому пошлю всё к чёрту
и уйду на цыпочках в прибой.

 

Олеся НИКОЛАЕВА

 

          СЛОЖНЫЙ ГЛАГОЛ

 

Стихотворения

 

СЛОЖНЫЙ ГЛАГОЛ «БЫТЬ»

 

Кошки горящий взгляд.
Птицы тревожный крик.
Ветер ночной сад
пробует на язык.
Рьяно ему в ответ
брешет приблудный пёс.
В зелени лунный свет
порист, как купорос.

 

Всё это – «жизнь проста»,
как говорится здесь:
тяжкая суета,
страх, шебуршанье, взвесь.
Писк средь травы густой,
возле кустов – возня.
Именно что – простой –
стать учили меня.

 

Попросту – выживать,
теснить с разных краёв,
выдавливать, выживать
всяких там воробьёв.
…Лучше уж петь, плыть,
разрывать у берега сеть,
сложный глагол «быть»
в тесной груди вертеть.

 

НАРОДНАЯ ПЕСНЯ

 

Не ругай меня, жена,
что я ёрш, что я ёж.
У кого внутри война,
у того снаружи – нож.
На ночной наждак луна
проливает чистый шёлк.
Не кори меня, жена,
что я вол, что я волк.

 

Волчьей ягодой полна
жизнь колючая – колись.
Не стыди меня, жена,
что я лось, что я рысь.
В меня речка влюблена,
понимает меня ель.
Не ревнуй меня, жена,
что я лис, что я – лель.

 

То я вепрь, а то я выпь, –
со своей землёю схож:
звёзды в небе – моя сыпь,
зыбь на море – моя дрожь.
Как напьёшься допьяна,
мир припрячешь в кулаке,
глядь – а в нём твоя страна:
нос хмельной и в табаке.

 

Пляшет, плачет старина,
шарят тени по кривой:
не качай им в лад, жена,
грозной птичьей головой.
Всё, что видится извне –
возникает изнутри…

Тише! О своей войне
никому не говори!

 

* * *

 

Я гляжу направо – аховое, оховое
там сквозит пространство, там гуляет диво.
Я гляжу налево – низкое, гороховое
небо, горе луковое, бураки, крапива.

 

Я гляжу направо – там с утра сумятица,
свадьба намечается в Галилейской Кане.
Я гляжу налево – солнце криво катится,
муха к мухе клеится, мёртвый пес в бурьяне.

 

Женщины – в истерике. Гости озабочены.
У невесты – паника, и жених – зануда.
И куда ни глянешь – всюду червоточины,
кривотолки, суслики… Тем вернее – чудо!

 

ГРУСТНАЯ ИСТОРИЯ

 

Школьницей, девицей, птицей нездешнею,
Как ты сияла улыбкой безгрешною! –
Так и осталась в том давнем году –
Белою лилией в чёрном саду.

 

Что же потом с тобой сделалось? – ржавая
Музыка эта, ухмылка лукавая…
Так и порхала у всех на виду
Чёрною бабочкой в белом саду.

 

Ты ли сама или время проклятое?
Тучная, траченная и помятая
Встала и загородила звезду
Ягодой волчьею в чёрном саду…

 

Так увядает и никнет несчастная
Грешная плоть, небесам непричастная,
Чая очнуться и грезя в бреду
Белою лилией в белом саду.

 

Так – неопознанную, безымянную
Похоронили с рогожею рваною,
Перекрестили тайком на ходу…
Что-то да вырастет снова в саду.

 

МЕТЕЛЬ

 

Меж землёй и небом моя постель,
И на воздух ступает нога.
Потому страна моя любит метель,
Что она и сама – пурга.
Изо льда и воды и ветра. Того гляди –
Укачает всех на весу,
Прижимая жалость свою к груди,
Как ребёнка, найденного в лесу.

 

Потому все линии смещены,
А огни расплывчаты. Близорук
Каждый куст, и призраками луны
Всякий недруг взят на испуг.
Меж землёй и небом колышется колыбель,
Выставляет месяц рога,
Потому страна моя любит метель,
Что она и сама – пурга.

 

Из порывов и перехлёстов – сон,
На лету – любовь, на суку – ночлег,
А когда душа из тела выходит вон,
Черноту убеляет снег.
Ничего очевидного – только звук:
То ли эпос, то ли Псалтирь,
И дитя больное берёт из рук,
Словно грудь материнскую, – ширь.

 

Крутит-вертит сияющую канитель,
Сшивающую берега,
Потому страна моя любит метель,
Что она и сама – пурга.
Из забвенья, трепета, слёз, могил
Плетущая письмена.
А не так – то кто её подхватил
На качающиеся рамена?

 

ГРОЗА

 

Плотный воздух тяжелей, чем барий,
серебрист, непроницаем, глух.
И небесный грозовой розарий
пепельными розами набух.

 

От таких природных заморочек,
что ж душе-то маяться за так
и следить, как сурдопереводчик, –
куст мятётся, подавая знак?

 

Вот тогда и вылезут резоны:
всякий болен, беден, одинок…
У дороги Смерть стрижёт газоны,
небеса уходят из-под ног.

 

Словно бы и мы в небесной драме
не зеваки с улицы, не сброд
и не самозванцы, каблуками
выбившие дверь на чёрный ход.

 

Это наши пепельные розы,
блеск стальной, больная бирюза.
Это наши громы, наши слёзы
возвращает летняя гроза!

 

И когда швыряет шаровые
молнии из огненной змеи, –
узнаю напрасные, кривые
страхи суеверные мои.

 

Виталий КАЛЬПИДИ

 

БЕЛЁСАЯ ТЕМЕНЬ БУМАГИ

 

Поэтические римейки на классику

 

Римейк 1

 

«В деревне Бог живёт не по углам»

(И. Бродский)

 

В Еманжелинске, прячась по углам,
под мостовой, в водопроводном кране,
ангину гладиолусами гланд
щекочет бог внутри своей гортани.

 

Наевшись на ночь мокрых макарон,
дрожа от им же созданного ветра,
он, как всегда, закончит моцион,
листая комикс Ветхого Завета.

 

Он встанет ночью восемь раз подряд
убавить газ в раздолбанной духовке,
где плавится миниатюрный ад
уже который год без остановки.

 

Оттуда крики плещут через край.
И если уж не с бухты, то с барахты
он пальцем на стекле духовки – «Рай» –
выводит, улыбаясь артефакту.

 

Потом сидит, рассматривая пол,
и сам себе, поморщившись капризно,
бог внутривенно делает укол
проверенным снотворным атеизма.

 

Римейк 2. СТАРАЯ ЖЕНЩИНА.
 

«Некрасивая девочка»

(Н. Заболоцкий)

 

Швырнувши колоду истерзанных карт,
она прижимает ладони к гортани,
и длится, и длится, и длится закат
и дальше, и дольше её очертаний.

 

Не просто сидит у проёма окна,
покрыта снаружи девичеством ветхим,
а смотрит, не зная, что смотрит, она,
не видя деревьев, на тёмные ветки.

 

И если обрезать по контуру свет,
её обтекающий вдоль, а не вдоволь,
получится самый простой трафарет,
каким напечатаны птицы и вдовы.

 

Узлы расплетая, домашний паук
с лица у неё похищает морщины
и ткацким движением маленьких рук
мотает в клубки для своей паутины.

 

Стоит разорённая, будто гнездо,
у зеркала утром, пока разумеет,
что старость не то, что стареет, а то,
что длится в тебе и никак не стареет.

 

Руками исходит, как тайная власть
над миром укропа, борща и душицы,
где жизнь удивительно не удалась
уже потому, что вот-вот завершится.

 

Ночами выходит в зелёном пальто
и бродит кругами по детской площадке,
и мантры учения «Агни Барто»
читает часами в священном припадке.

 

Для ангелов ночи она – как сосуд,
но, дергая от отвращенья плечами,
они из неё, обознавшись, сосут
не душу, а тихую ярость прощанья.

 

Когда от росы покачнутся кусты,
они улетают проворнее моли.
Так бог избегает своей пустоты
при помощи боли.

 

Римейк 3
 

«Она сидела на полу…» (Ф. Тютчев)

 

Она лежала на полу,
как пачка писем без конвертов,
как будто сняли бечеву,
и те рассыпались от ветра.

 

Она лежала вниз лицом,
вчитавшись в пыль на половицах,
и пыль была последним сном,
который ей успел присниться.

 

Она бы встала кое-как,
она бы сделала движенье,
ей был необходим лишь знак
небесного происхожденья.

 

А тот, кто мог его подать,
стоял над телом беспризорным,
как татуированный тать,
покрытый инеем узорным.

 

Скорей всего, что он сюда
летел в потоке снежной пыли,
коль с перьев капала вода,
пока оттаивали крылья.

 

Тем временем её душа
наружу вышла через спину,
и он, волнуясь и спеша,
перекусил ей пуповину.

 

Он делал это впопыхах,
урча, как кот, от наслажденья,
и пуповина на зубах
искрила, как под напряженьем.

 

Римейк 4
 

«Читайте, деревья, стихи Гезиода»

(Н. Заболоцкий)

 

Читают деревья брошюры и книги,
надев переплётов тугие вериги,
как только запрут их двуногие маги
в белёсую темень бездонной бумаги.

А в Еманжелинске жуют можжевельник,
чтоб дикция лучше была в понедельник,
там с кашей во рту шепелявят букашки,
гуляя по белой и розовой кашке.

 

«Стрекозы – тираны! Синичку – на царство!» –
шмели зашумели, пытаясь кусаться,
листва лепетала, поскрипывал силос,
как будто природа со скуки взбесилась.

Горох, на себе разрывая рубаху,
растёт, рекламируя русскую плаху,
но просит при этом защиты закона,
как жертва насилия и силикона.

 

Призывно природа стучит в барабаны.
Мы с нею садимся играть на щелбаны.
И лысое темя любого Сократа
распухнет в итоге, причём многократно.

На сбитых коленях своих поколений
по Еманжелинску ползёт населенье
укладывать уголь, возделывать злаки
для шапки, пылающей на Мономахе.

 

Мы необратимы и неоткровенны
от Северодвинска до севера скверны,
от Сены Парижа до жадной Женевы,
до еманжелинской травы ежедневной.

Стою возле зеркала в стоптанной тапке
и трогаю веко с гусиною лапкой.
Как только я дёрну за узел морщины,
распустится тело до первопричины.

 

Римейк 5
 

В больнице

(Б. Пастернак)

 

Болезнь состоялась в апреле, в конце,
премьерным аншлагом больницы.
В приёмном покое под мухой цеце
взялась за меня фельдшерица.

 

На ней, как паук, шевелился парик
и брови, конечно же, брови,
а нос с опозданьем, но всё же возник,
чтоб громко чихнуть на здоровье.

 

Я первые сутки лежал кое-как
под пыльным окном в коридоре.
Казалось, что лай поселковых собак
в моём начинается горле.

 

Окну полагался уральский закат,
но влез исковерканный тополь.
И нянечка делала матриархат,
умея ругаться и топать.

 

Всё рвался наружу какой-то нарыв,
к утру я почти что загнулся
и плакал всухую, про слёзы забыв,
поэтому не захлебнулся.

 

Вода в батарее шумела, а дождь
вытягивал струи, как выи,
соструив мне шесть выразительных рож,
как могут лишь глухонемые.

 

Потом на каталке мы с телом моим
в операционной катались,
где было легко надругаться над ним,
и те, кто могли, надругались.

 

И с трубкой во рту, как подводный пловец,
лежал я на дне пробужденья,
и в маске стоял надо мною pizdeц
нерусского происхожденья,

 

и в пятки трусливо сбежала душа,
проворно и даже умело.
Меня ж отстояло, на ладан дыша,
моё беззащитное тело.

 

О Боже, куда мне складировать боль?
Зашитый на скорые нитки,
я сутки её добываю, как соль,
промышленным способом пытки.

 

Ты требуешь просьбы. Вот я и прошу.
Не знаю чего, но прошу же.
Рулонной бумагой повязку сушу
и пробую сделать потуже.

 

И вот я лежу пред Тобой на спине,
живот прикрывая подушкой.
Я верю в Тебя, но не верю Тебе,
всё время боюсь потому что.

 

И мне открывается истины свет:
рассчитывать глупо на жалость,
прощенья не будет, его уже нет.
Оно и не предполагалось…

 

Римейк 6

 

TRISTIA

(О. Мандельштам)

 

Я научил щенка сосать мизинец,
и сладкой псинкой пахнет наша жизнь.
Как не назвать себя еманжелинец,
когда вокруг такой Еманжелинск.
Здесь над рекой в многоэтажной позе,
пока не наступает время гроз,
висит в неописуемом наркозе
сверкающее здание стрекоз.

 

Тут нет любви, но есть её приметы:
примятая неправильно трава
и мятный запах вкусной сигареты,
подброшенный траве позавчера.
Тут увлеченье старостью доходит
до фанатизма и наоборот.
Тут что-то деньги делают в народе,
купив себе для этого народ.

 

Тут слишком широко глаза у бога
расставлены (почти как у щеглят),
поэтому на нас он смотрит сбоку
и боком нам выходит этот взгляд.
Тут женщины изобретают кошек,
пока мужчины пестуют собак,
и нимбы из кровососущих мошек
над ними чуть рассеивают мрак.

 

Тут понаслышке знают скороспелки,
готовые вот-вот заматереть,
что пуповины отгрызают белки,
раскосые, наверное, как смерть.
Тут прилетают демоны ночные
и, втайне соревнуясь, кто скорей,
зализывают ямки теменные
младенцам, превращая их в людей.

 

Здесь, коль мужья во сне изменят позу
на подходящую, то жены тут как тут
заранее наплаканные слёзы
в глазницы спящим до краёв нальют.
И сны мужчин всплывают на поверхность
и образуют разноцветный лёд,
в котором может отразиться верность,
конечно, если не наоборот.

 

Деревья здесь сколочены из елей
(но иногда их делают из лип),
и метят территорию метели,
и снег скрипит, переходя на хрип.
Здесь расставанье – целая наука,
тем более что прямо надо мной
гнездо скрепляет ласточка-разлука
своей не отвратительной слюной.

 

Тут на людей совсем не смотрят птицы,
но по привычке всё ещё кричат,
тут сладко спят серийные убийцы,
которых так и не разоблачат.
Тут батюшка молоденький с амвона,
как песенки, поёт свои псалмы,
и девушки гуляют вдоль газона
по тротуару из гнилой сосны.

Амарсана УЛЗЫТУЕВ

 

ПРОДВИГАЯСЬ ВНУТРИ ПЛОМБИРА

 

Анафоры

 

Всеземля

 

О, эта лёгкость кита в океане,

Облака лёт в пламенеющей бездне,

Очи, горящие очи зебры, летящей в саванне,

Ос невесомость тончайшей работы…

 

Ни возлюбить, ни обнять, ни у сердца взлелеять –

Нет ей конца, тесноте этой, ибо

Небо и звёзды, земля, океаны

Ни обратить – круговерть остановишь ты разве?...

 

Не укротить, как в гречихе жужжанья –

Смертно так, никогда, ни в какую,

Неповторимую, ни приручить для любви, бесконечность

Не воскресить, о душе уповая.

 

Как невозможно, ударившись оземь,

В камень, в траву обратиться, в планету,

Ни возлюбив, ни пожертвовав ради

Снегом, дождём, золотыми лучами…

 

 

Техника безопасного поцелуя на морозе

 

(Взгляд бурята на Якутию)

 

Еду в Республику Саха – кто без греха, первый брось в меня строганиной из рыбины чир!

Нету… всем блазнится она, нежная вечной мерзлотой и северным сиянием,

Да, купили меня с потрохами – за экологически чистое небо в алмазах,

За поцелуй на морозе взасос, с тобою, краса!

 

Во время долгого поцелуя с тобою нельзя: улыбаться, разевать рот – скуёт язык,

(Вот почему якутяне молчаливые, как мамонты),

При этом, руки держи в рукавицах, иначе пальцы примёрзнут к вселенной,

(Поэтому якутяне не размахивают руками и очень редко обнимаются)…

 

Где мохнатые лошади снег тебенят, продвигаясь внутри пломбира,

А башковитые волки,  вгрызаясь в косулю, подранят вторую – дабы дней через 20 вернуться за нею…

Где якут, если сел на коня – превращается сразу в поэта,

И влекут блаженную рыбу в подлёдные сети психоделические воды великой Лены…

 

Здесь, по Аянскому тракту два века сплошь белели кости ямщицких коней,

Здесь эвен иль эвенк, юкагир или чукча – вместо компаса пользовались якутским,

И со времен ымыяхтахской культуры, здесь после краткого лета, первого снега ждут не дождутся,

И собирают в огромный замороженный куб оленье молоко – для сказочной книги рекордов

Гинесса…

 

И чёрными полярными ночами у них всё никак не сойдутся генетические концы на якут точка ру,

И пращуров во тьме веков всё ищут, словно детдомовские своих родителей,

Черноглазые и гордые, так доверчиво смотрят в глаза, словно это я потерял их,

в бескрайних, как космос, снегах,

Узкоглазый бродяга, охмурил их красавицу-мать и бросил…

 

У реки

 

В сельве Амазонии –

Вселенной на Божьей ладони –

Дедушка в гамаке из листьев, с трубкой в правой руке, а левую под голову подложив,

Девочке восемь лет, стебелёк в мочку уха продет,

Мальчику уже семь, губа не болит совсем (ниточку-оберег недавно туда продели),

Малыш поплакал возле дедушкиного гамака и успокоился,

Да и как тут поплачешь – птицы смеются, солнце щекочет,

Дай нам тебя поцеловать! – подшучивают цветы лиан,

Старый шаман, от жизни и смерти пьян, спит в гамаке с трубкой в правой руке,

Стая жар-птиц пролетает мимо, джунгли тут как тут, все сплетни свои плетут,

Одиннадцать тысяч лет крокодил в эту реку продет,

Лыбится крокодил, видать кого-то опять проглотил,

Деревушка луки у самого края,

Девушка из реки, нагая...

Радуйся, дед, одиннадцать тысяч лет,

Рая и ада, болезней и бед во сне твоём нет…

 

 

Германия

 

Внутри чужой Родины

Внуков и правнуков тех, чья история – от варваров до Люфтганзы,

Вот она какая – как спящий ребёнок, трогательная и безмятежная!

Любо мне прикоснуться к люльке её крепостей и соборов,

Лоб готический её поцеловать...

Ай да братья Гримм её лесов и полей!

Дай, обниму вас, бурятские сопки баварские,

Аккуратные чёлки нежно поглажу черепичных крыш деревушек и городков,

Ахтунг! – вынянченные c умом

Гениев, познавших блаженство,

Гегеля и моего учителя Канта, и других совершенномудрых...

 

 

Ода женским причёскам

 

Зверокудрая эта женщина – зачем тебе,

Звёзд быстроглазых, галактикобедрых воитель,

Эклиптикогрудой песни ласкатель –

Эта богиня многогневных волос с неумолимой расческой судьбы?..

 

Я встречаю её с флорой и фауной самых разных причесок,

В ямах метро, в норах автобусов и трамваев, в долинах и ущельях улиц,

Кто с огненными распущенными волосами первобытными,

Кто с козьим хвостиком, а кто с китовьим фонтаном-хвостом.

 

Планирующие махаоны каре марсианский глаз мой ласкают,

Фланирующие буйволиные стада кудряшек, львиные прайды кудрей,

Лошадиные табуны стрижек,

Лебединые станы укладок,

 

А косы, боже мой, что за звери – эти косы!

Аллоха! я им кричу, Аллахум! я им пою, Ом мани! – я их молю…

Этим древнерусским косам, этим африканским дредам,

Этим средиземноморским локонам-завиткам в бесконечность…

 

Как будто природа через волосы женщин молит меня –

Бенвенуто, алле, я здесь – целуй меня камнем или бронзой!

Машет волосяной стихией женских головок голоуших и зимой, и летом,

Манит обратно в доисторическую нежность, в лохматые объятия, в пещеры,

в берлоги, в саванны, в пампасы…….

 

Шарики за ролики у меня в голове,

Шарю по этому буйству природы нлошными очами восхищёнными,

Цивилизацией воскресшей – то индской, то кхмерской, то древнегреческой,

Целюсь то в одну елену прекрасную, то в другую…

  Станислав ДОМБРОВСКИЙ

 

     ПЕРЕЛИВАНИЕ КРОВИ

 

          Стихотворения

 

                  ***

 

Встанет горным утесом киль,

рухнет волна о борт.

Курят хмурые моряки,

думают нас с тобой.

 

Через шторм из ревущих лет

видят счастливых нас,

словно сон о большой земле.

 

Радиотишина.

 

Их голландец ни жив, ни мёртв

десять столетий как.

 

В небе, сером от спящих гор,

солнцем горит драккар.

 

...солнце рвётся из ржавых дюз.

В метр борода. Оброс

викинг – я. Я бреду в бреду

через анабиоз.

 

Нам не верили. А теперь,

тысячу лет спустя,

мы стоим перед дверью.

Дверь заперта.

 

Там – мечта.

 

– Шлюз, давление снизить до...

– Двигатели – в нули.

 

«Центр, на Кассиопее дождь».

 

##.##.####,

лето, социализм.

 

               * * *

 

сбросив рамки одежды, в комнате

под неровный дабстэп свечи

курят голыми на балконе

двое в августовской ночи.

 

не пугай их, залётный байкер,

батарею забудь, сосед.

понимаешь, любовь – не байки,

этот случай не как у всех.

 

он читает ей песнь песней,

так, как будто бы сам писал.

их дыхание – это лестница

в изумлённые небеса

 

и её прорезает нежностью

от груди и до пальцев ног.

это плавится кожа между них.

 

за окном, как в цветном кино,

просыпается древний город,

гаснут утренние фонари.

 

их грядущие дети смотрят,

улыбаясь, на них.

 

...замри,

и хоть кроет по-чёрной, вспомни,

так же бешено, как кричишь:

 

курят голыми на балконе

двое в августовской ночи.

 

        Переливание крови

 

Едут гунны. Дикие, степные,

спаковав надежды и мечты

в пару крепких сумок, отпускные,

минимум одежды и зонты,

 

наплевав на сытую стабильность

в маленьких никчёмных городах,

бросив тех, которые любили

и, конечно, обещали ждать,

 

в поездах, прокуренных плацкартах,

отрезая прошлое навзрыд,

едут гунны в заревое завтра.

 

Не смотри в глаза им, не смотри,

там такие прожитые бездны,

что утонешь в них, не ровен час.

 

Разве ты, осёдлый, бесполезный,

знаешь, как ржавеет на мечах

ярость покоренной высоты и

как сгораешь в сбывшейся мечте.

 

Мирно спят обрюзгшие статисты,

звёзды оставляя в небе тем,

кто хватает небо полной горстью,

не боясь обжечься впопыхах,

не боясь исчезнуть в этом городе,

сотню раз прочитанном в стихах.

 

...И горят их факелы неровно,

И несут их лошади. Немой

город спит и бредит свежей кровью.

 

Тобой.

Максим ЛАВРЕНТЬЕВ

МЫ ВЫШЛИ ИЗ ТЕНИ НА СВЕТ

Стихотворения

* * *

Мы вышли из тени на свет,
и стало понятно: нас нет,
впустую и опыт и навык.
А мысли похожи на снег:
растаял – и ну его на фиг.

И то, что мы вымели – сор,
и то, что мы видели – сон,
хотя бы и самый сладчайший.
И кажется, дело – труба.
Но чей этот белый тюрбан
и кто эти трое над чашей?

А этих знакомы пяты.
Они пребывали в Пути
медлительнее черепахи.
Теперь они пляшут в огне,
наружно впадая во гнев,
увешанные черепами.

Ты думаешь, это гашиш?
Ты хочешь остаться, а – шиш!
Открыта для тех, кто не в теме,
реальность, лишённая форм,
где сутью становится фон,
а фоном – кромешная темень.

* * *

После каждой духовной пьянки
(дело, может быть, в освещенье)
боги с вами играют в прятки,
забиваются во все щели.

Разберёшься тут в их законах!
Начинается снова ломка.
Только кто это высоко так
мчится по ветру, словно лодка?

Это кто там бредёт по саду?
Не похож на обычных нищих
обнажённый бродяга-садху,
что давно ничего не ищет.

Для него каждый миг сакрален,
каждый вздох преисполнен праны.
Он привык наблюдать с окраин
ваши поиски новой правды.

Всюду видит он танец Шивы
(дело, может быть, в освещенье),
и сигналящие машины
вызывают в нём восхищенье.

* * *

Сергею Арутюнову

Нас не признали «толстяки»,
и приютили нас кварталы,
где были первые стихи
ещё младенчески картавы.


Там Бродский череп не сверлил,
туда не заползал Асадов,
там одуванчики цвели
среди облупленных фасадов.

Сегодня дурно стало мне;
прилёг с таблеткой на диванчик
и, словно в мимолётном сне,
такой увидел одуванчик.


Затеял ветер с ним игру:
«Какой ты беззащитный, шаткий!»
И одуванчик на ветру
качал своей пушистой шапкой.

* * *

Идёт поэт к воротам рая,
несёт стихи, несёт роман,
а Пётр, ворота запирая,
кричит ему: «Держи карман!


Чего ты сделал? дом построил?
сад вырастил? Стишки писал!
Да это ж самое простое,
не хуже мог бы я и сам.


Дай только срок, такое выдам…
А, шут с тобою! Упросил!»
И долго с вдохновенным видом
верлибры Пётр произносил.


Расчувствовавшись, отпер всё же.
Глядь – никого. «Что за фигня?» –
подумал Пётр и молвил: «Боже,
ну и работка у меня!»

* * *

Мадам, как вы ужасно побледнели,
на каждом оступаетесь шагу,
а губы шепчут: «Боже, неужели…»
Позвольте, я взойти вам помогу.

Что, душно? Ну! Подумаешь, несчастье!
Давайте-ка его исправим вмиг.
Доверьтесь мне, я спец по этой части:
секунда – и распахнут воротник.

С каррарских плеч немного платье спустим,
волос отбросим рассыпную медь…
Да что ж опять творится с вашим пульсом!
Так можно и в могилу загреметь.

Ложитесь головой вот эдак, чтобы
скорей унялся истеричный плач.
Я вас, мадам, не обвиняю, что вы!
Ведь я не обвинитель, а палач.

 

Лидия КУПЦОВА

(БАБКА ЛИДКА)

Прищепка

Я в зеркало глядеть
Стараюсь очень редко.
Чего в него глядеть?
Что в нём увижу я?

Давно приколки нет,
Торчит в башке прищепка.
Так и живёт, мой друг,
Красавица твоя.

Когда ощерю вдруг
Десну свою стальную
И замахнусь ножом
На старое чело,

Хоть ты меня пойми –
Ведь это я тоскую,
И больше – ничего,
И больше – ничего…

Подросток

Не дразни меня, подросток,
В лоб ударить не спеши.
В жизни всё, конечно, просто
Для простой твоей души.

Посмотри, вот дед столетний,
Хрясни и ему меж глаз.
Выбей, что ли, клык последний,
Если рублик не отдаст.

Как Мамай, идёшь набегом,
Что же голос твой дрожит?
Чуешь ли, что этим снегом
И тебя припорошит?

«Бена-беч!»

Как осколочной гранатой
Рвётся жизнь моя в куски.
Надо то и это надо –
Не подохнуть бы с тоски!

Под ногой дворняга лает,
Бьют соседа у ворот,
А ещё меня пугает
Наш квартальный идиот.

Он в друзья набиться хочет
И, моих касаясь плеч,
Всё без устали бормочет:
«Бена-бена, бена-беч!..»

Глыбой чёрного гранита
Ходит-бродит вкруг домов,
Его рожа не умыта
Ровно пятьдесят годов.

Так и я в наш век болезный,
Чтобы разум уберечь,
Возоплю, кружась над бездной:
«Бена-бена, бена-беч!..»

Ангел

Этот ангел был без крыл,
Скромный парень из народа.
Зубы в глотку вколотил,
Арестантская порода!

Онемела я тогда,
Рот пустой не открывала
И в палате, со стыда,
Лезла всё под одеяло.

Только ночью, в чёрном сне,
Словно грешник на поруки,
Из груди рвались вовне
Непонятные мне звуки:

«Та-та-та́-та, та-та-та́… –
И опять: – Та-та́, та-та́-та!..»
Билась в небо немота
Горлом пролетариата.

Я не знаю, для чего
Мне была такая милость.
После – встретила его,
Да и в ножки поклонилась.

Друг

Русскому не надо много денег,
Он от них немножечко дурак.
Хоть и был когда-то мне брательник,
А возьмёт – и грохнет за пятак.

Нету ни гроша, и я не ною,
Ну, а он чем дальше – тем сильней
Недоволен миром и войною,
Верою и родиной моей.

Ничего, дружок, придёт минута,
Позабудешь ты про колбасу,
И в одно прекраснейшее утро
Я тебе «боярку» поднесу.

Уложу, поправлю телогрейку,
Дерзкую приглажу седину
И твою последнюю копейку
На удачу в небо зашвырну.

Товарки

Мы рядышком со дня рожденья,
Меж нами – ветер, не стена,
И до последнего мгновенья
За мною тащится она.

Молюсь ли у священной раки,
Сжигаю глотку первачом
Иль падаю в случайной драке –
Она маячит за плечом.

Слепы, горбаты, тугоухи,
Закусывая колбасой,
Бредём по жизни, две старухи,
Я – с посохом, она – с косой.

Когда расстанемся – не знаю,
Но всё ж, когда закрою рот,
Пусть и она присядет с краю
И тоже малость отдохнёт.

Только Там

Это моя не улица,
Это моя не смерть.
Здесь не хочу прижмуриться
Я ни теперь, ни впредь.

Только в своём проулочке
Красного кирпича,
Там, где гуляют дурочки
В платьях не с их плеча.

Там, где туберкулёзники
Харкают на длину,
Воют где паровозики
Утром на всю страну.

Где родилась, чудачка, я,
Там и окончу дни –
Шухерная, барачная,
В радости и любви!

Вера ПАВЛОВА

 

ПОДЗЕМНАЯ ЛОДКА

 

Стихотворения

 

* * *

 

У кого-то судьба,
у кого-то резюме.
Но слетела резьба,
а судьба ни бе ни ме.
Что бросать, что спасать,
как крепиться на краю?
У кого бы списать
автобиографию!

 

* * *

 

Описки, а не опечатки.
Записки, а не распечатки.
Как написать "люблю", "любимый"
рукой в резиновой перчатке?
Нет! Ручкой тонкой и не маркой –
любимый, – тяготясь помаркой, —
люблю, – и адрес, как молитву,
твердить. И целоваться с маркой.

 

* * *

 

Дети, что же вы так орёте?
Кто-нибудь, успокойте их.
Никогда не сплю в самолёте –
не умею спать при чужих.
На такой-то перине? – мили
облаков! Огни в полынье…
Где вы, те, что меня любили
фотографировать во сне?

 

* * *

 

Ты тоскуешь? Я тоже.
Я тоскую. А ты?
Наши слёзы похожи,
как две капли воды,
им положено литься.
Осень, сумерки, плёс,
выплакавшая листья,
ива плачет без слёз.

 

* * *

подходят бросают
комочки земли
стоят замерзают
уходят ушли
вот это погодка
до неба сугроб
подземная лодка
балласт
перископ

Валерий ДАШКЕВИЧ

 

ОДА ВЫМЫСЛУ

 

Стихотворения

* * *

Господи, что же творится…
Вдруг, посреди куража,
Память, как «завтрак туриста»,
Станет почти что свежа.

Брызнет смешливое солнце,
Камень прочертит круги,
Фыркнет и ввысь унесётся
Дутыш из детской руки.

В небе высоком вольготно
Грянет полуденный гром.
В бантах и красных колготках
Ты пролетишь над двором.

Ну же, казни, возвращайся,
Первая детская боль…
Пахнущий псиной и счастьем
Старый кирзовый футбол,
Поджиг со спичечной серой,
Братский кивок пацанам…

Господи, как милосердно
Смертность дарована нам.

Лилит

Брезгливо оттолкнувшись от газеты,
В пространстве между дверью и окном
Вздохнул Набоков, ангелом задетый,
И выбрал дверь. И вышел. За вином.

Подравшись с одноразовым стаканом,
Под внутренний мотивчик «тру-ля-ля»
Его ботинки, словно тараканы,
Пошли шнырять, шнурками шевеля

По парку, где настурции в накале
Светились в отведённых им местах,
Где продавец сосисок (ну, нахален!..)
Ему сказал – Amigo, como estas!

 

Где все пути в киоск ведут газетный,
Где, чуть сольются стрелки на часах,
В двенадцать скачет юная Козетта
С запутавшимся солнцем в волосах…

Где мокрый визг у гейзера-гидранта,
В толпе розовощёких поросят…
Придирчивому взгляду иммигранта
Простил бы Бог – читатели простят.

За то, что, размотав словесный кокон
И бременем морали не томясь,
Сей пришлый тип своим неспешным оком
В Чистилище способен видеть грязь.

Вот он идёт. Муссоны странствий вянут –
Такая нынче скука и жара…
Колумб – тот был с мечом – и был обманут.
Что спрашивать с чинителя пера…

Из парка тень слагателя шагает
Под арку – огнедышащий камин,
Где солнце беспощадно выжигает
Афишной нимфы охру и кармин.

Он смотрит скушный фильм в кинотеатре –
Бездушном помещенье на сто душ,
Где пусто, как в кофейне на Монмартре,
Когда брюхат премьерой Мулен Руж.

И в миг, когда звучит с экрана «guilty»,
И залп венчает правды торжество,
Он убивает бедного Куильти,
Придумав предварительно его…

Потом стоит у винного прилавка,
Качая кровь Спасителя в глазу,
Впиваясь искушённою булавкой
Зрачка в калифорнийскую лозу.

Какая влага взор его туманит,
Каких сомнений тяготит эскорт…
Но, завершив ревизию в кармане,
Он делает свой выбор. Это – Port.

Под колыханье влаги сладковатой
Дорожный Дант приятно утомит,
Вздохнёт отель с тоскою стокроватной,
И включит Бог подушечный магнит.

И в час, когда Адаму страха мало
Не возжелать, что небо не велит,
На эшафот, хрустящий от крахмала,
Взойдёт стопою узкою Лилит.

Ода вымыслу

О, вымысел… Обманчиво тонка,
В любой тени таится паутина.

Вот в кружевах надменная рука
Плывёт, как шах под сенью палантина.
Но страшно прерывается строка
Сонета – хищной кляксой паука.

Пока интригой тешится толпа
(Ей всё одно – галёрка иль галера…)
Заметь, как предсказуема тропа
Поэта с появленьем Кавалера.
Затмив былую славу бакенбард,
Гарцует к Натали кавалергард.

О, как мы непростительно глупы,
Когда, своим целуя музам ручки,
Не зрим, как подступают из толпы
На выстрел к нам красивые поручики…
Как царственным движением руки
Поэтских дам уводят мясники.

Мне выкрикнут и ложа и партер
Про душу в клетке тягостного быта,
К тому ж – недоказуем адюльтер…
Но разрешите (ибо прав Вольтер)
Мне прошептать – всё это было, было…
Скрипит перо, и с новою женой
Случается блондин очередной.

Мне возразят матёрые козлы
И жены их – матёрые овечки,
Покуда спят на бархате стволы
И, чёрен ликом, едет к Чёрной речке
Поэт. Туда, где, выкушав шартрез,
На птичках репетирует Дантес.

Я всё себе подробно объясню,
Я разложу всё выводы по полкам
И всякого ничтожную вину
Я вычислю, не веря кривотолкам.

Истрачу век, пытаясь разглядеть
Отметки на невидимом безмене,
Чтоб доказать рассудку, что нигде
И никогда, подвластная звезде,
Расклад Судьбы измена не изменит.

И лишь с одним смириться не могу,
За всех и вся фатальностью слепою
Увидев сквозь вселенскую пургу,
Как Пушкин умирает на снегу,
Над вымыслом облившийся слезою…

Никита БРАГИН

ПЕСЧИНКА ОБРЕТАЕТ ВЫСОТУ

Стихотворения

Поручику Тенгинского полка…

Поручику Тенгинского полка
была в эпоху конных экипажей
дорога до Кавказа далека.

Её в строку не уложить и даже
всей пролетевшей жизнью не замкнуть…
Воронежская пыль чернее сажи, –

по тучным землям пролегает путь, –
а купола и шпили колоколен
лазорево чисты… Земная суть –

прикосновенье Бога к дольней боли.
Песчинка обретает высоту –
страдание и жизнь. Никто не волен

от праха отряхнуться на лету,
и это небо, что оно без нивы?
И чистота бумажному листу

даётся ненадолго. Под обрывом
уснула речка, тишь её хранит
плакучая клонящаяся ива, –

как нежен этот пасторальный вид,
в каком контрасте к ледникам и скалам,
во чрево туч вонзающих гранит!

Ты с детских лет высокого искала,
суровая и нежная душа,
раскалена до белого накала,

как вечный контур звёздного ковша
в холодных и немых ночных провалах…
Предчувствуя, и выразить спеша

огромное, когда осталось мало
и мёда, и вина… И вдруг найти
исток любви и родины начало

в спокойствии кремнистого пути
вдоль спящего зубчатого отрога,
где суждено твоим словам взойти!

Слеза блеснула на щеке у Бога,
звезда летит, оборвана строка,
кончается последняя дорога

поручика Тенгинского полка.

Андерсен

Ах, мой милый Андерсен,
нам ли жить в печали?
Будь со мною радостен,
светел как хрусталик –
песенки фонариков,
болтовню цветов,
как когда-то маленький,
слушать я готов.

В нашем мире муторном,
плоском, как татами,
дорожа минутами,
мы сорим годами…
Пирамиды рушатся,
звёзды сочтены,
детскими игрушками
мусорки полны.

А душа всё тянется,
а душа стремится,
всё ночует, странница,
на твоей странице,
встретит зорьку раннюю,
тихо слёзы льёт,
словно в сердце раненом
тает колкий лёд.

Ах, мой милый Андерсен,
как ты стар и сгорблен…
Нам же не по адресу
сумраки и скорби,
нам бы звёзды синие,
языки костра,
нам бы соловьиные
трели до утра…

Нам травой некошеной
надышаться в поле,
неразменным грошиком
наиграться вволю…
Всё пройдет, мой Андерсен,
всё уже прошло –
тает нежным абрисом
светлое крыло.

Зимний пейзаж в стиле Питера Брейгеля Старшего

1971 год

Рождественского леса тишина
разорвана, орут вороньи стаи.
Ильич Второй стреляет в кабана
и точно под лопатку попадает!
Густая кровь и вороненый ствол,
припорошённый инеем каракуль,
а сзади, как египетский оракул,
простуженный Черненко подошел…
Душистым паром задышала стерлядь,
развариваясь в огненном котле…
Добычу освежевывает челядь,
и водка стекленеет на столе.

Поодаль возникает мир иной –
ханурики из леса тащат ёлки.
Глаза коровы, тощей и больной, –
как стеклотары блеклые осколки.
Шумит предновогоднее село,
получку распыляя в магазине…
Убогой потребительской корзине
пора сказать – что было, то прошло.
В Москву, в Москву – гудят локомотивы,
за колбасой несутся поезда,
порхают новогодние мотивы,
горит пятиконечная звезда.

И наступает праздник у детей,
и на санях по снеговым перинам
сменивший чудотворца чародей
везет шары, конфеты, мандарины…
А утром солнце грудкой снегиря
рождается в морозном океане,
кровь на губах, да иней на экране, –
весь Юрьевец под небом января
живой картиной, зеркалом былого
наивно смотрит в темный объектив, –
так верующий ищет образ Бога,
лампадою икону осветив.

 

А дальше – вся огромная страна
на перекрестках святости и скверны
смывает пелену хмельного сна,
и золото горит в прорехах черни.
Но церкви обезглавленные спят
над прахом перекопанных погостов,
а для толпы все празднично, все просто,
все суета – от головы до пят.
И следуя вращению планеты
идут в постель свободные от вахты,
а межконтинентальная ракета
тревожно спит в сухой прохладе шахты.

Сорок лет спустя

Безмолвие в завидовских лесах,
надевших горностаевые шубы.
Легко мышкует рыжая лиса,
не чуя ни стрелка, ни лесоруба.
Охота не в почете у вождей,
они теперь духовное взыскуют,
сменив ружье на свечку восковую,
пороховую копоть — на елей.


В забвение, как бабушкины моды,
ушли приметы брежневских времен,
но что-то зябко русскому народу,
и не духовным озабочен он.

Ища «следы довольства и труда»
находишь недовольство и безделье,
и поневоле вскрикнешь – вот беда! –
когда пахнет в лицо паленым зельем.


В России пьют – и закуси полно,
распухли придорожные харчевни,
где Богу душу отдали деревни
неслышно, незапамятно, давно…
Утешься – пустовать земле недолго.
Идут – Кавказ, Таджикистан, Китай…
Услышишь от Кубани и до Волги
чужое слово сквозь вороний грай.

И все-таки – посмотришь на детей,
и сам обрадуешься, как мальчишка,
за лучшую из лучших новостей,
за Новый год, за фейерверка вспышки,
за веру, что не гаснет вопреки
всему, что городит сухой рассудок…
Еще – за то, что совершилось чудо,
где словом, где касанием руки.
Как будто смотришь на скалистый остров,
на снег и уголь смотришь с высоты,
и удивляешься – как это просто –
смерть на ладони, а в душе цветы.

Россия продолжает крестный путь,
Вселенная всё шире, всё темнее,
и, раздувая снеговую муть,
над полем непогода сатанеет,
и будущее скрыто до поры.
Душа томится на пороге тайны
и открывает слепо и случайно
порталы в неизвестные миры,
с надеждой слыша тихие приметы
нежданных и немыслимых времен…
А в шахте все по-прежнему – ракета…
О Боже, подари ей тихий сон.

Александр ЦЫГАНКОВ

ГЕНИЙ МЕСТА

Стихотворения

Рождение картины

                                                    Павлу Филонову

Простой сюжет из жизни дикарей
Внезапно проявляется из леса,
И вёсла вырастают из ветвей
Воинственной щетиной Ахиллеса.
Пока ещё романтик-аргонавт
Скрывается в орнаменте-меандре,
Ахилл, как будто древний астронавт,
Является в реликтовом скафандре.

Ему попробуй, выдохни: «Дикарь!» –
Напорешься на копья, стрелы, пики…
Хронолог, многословный, как словарь,
Тебя отправит в лоно Эвридики.
Но в горле неродившихся морей
Рождается легенда или вера,
И символ бездорожья, Одиссей,
Скитается над волнами Гомера.

А дикари, как должно дикарям,
Детёнышам вживляют бычьи вены,
И тянут Ойкумену по морям,
И море волокут из Ойкумены.
И Ахиллес, как древний астронавт,
Шокирован от дикого сюжета,
Он с дикарями пьёт на брудершафт
И падает у статуи поэта…

Тяжёлый, словно поступь дикаря,
Идёт по Ойкумене Александр.
И голова философа-царя
Похожа на реликтовый скафандр:
Кудрявый целомудренный анфас,
И профиль со следами листопада…
Но это не Гомер и не Скопас.
История, увы, не «Илиада».

И всё вокруг во власти дикарей:
Быки и жерди, сети ирригаций…
Как рыбы, выползают из морей
Строители земных цивилизаций.
Шумит прибой… И первая строка,
Как пена, вытекает из кратера.
И время, что разъято на века,
Расходится кругами от Гомера.

Тотальный диктант

В начале августа в созвездии Дельфина
Вдруг вспыхнет в темноте сверхновая звезда –
И обретает речь божественная глина,
И держит на весу ночные города.
И плоть идёт на плоть. И нет числа и меры.
Вневременный провал Катулла и Рабле.
И все мы рождены ещё до нашей эры,
И до сих пор плывём на том же корабле.

Тотальный, как диктант, под портиком Сената
Солирует сверчок – поёт на все лады
Пифагорейских сфер. И лунная соната
Гуляет с ветерком над зеркалом воды.
Скульптурный пластилин запомнит форму тела.
И в матрицу времён мелодия сверчка
Прольётся, как металл для статуи Марцелла,
Несущего трофей Бессмертного Полка.

Дым отечества

Мой дикий край, родной Гиперборей!
Звезда в колодце. В срубах мужики.
Шумит река. И бродит у реки
Трофейный, словно азбука, Орфей.


По-скифски сатанеют облака.
Но скифы ловко резали по злату,
Не веря Богу, верили булату
И золото везли издалека.


Но этот вид теперь позеленел
От патины. Но живо наше племя!
И сотни лет отмеривает время
Туда, где скифы ставили предел.


Но скиф – есть скиф. И зрелище врагов
Не выродилось в контуры испуга.
И всем известно то, что скиф за друга
Способен наломать немало дров


И спрятаться во времени. Увы!
Не знает городов Гиперборея.
И не найти по карте Птолемея
Участок для строительства Москвы.

Гений места

Когда я жил в деревне и следил
При свете звёзд, как время прибывало
Во мне самом, я набирался сил,
И каждый стих, как жизнь, хотел сначала


Переписать, и в линиях судьбы
Разгадывал сюжет кедровой пади.
Срывал цветы и собирал грибы,
Вынашивал слова «Лесной тетради».


Как ветерок, стремился на простор.
Встречал друзей и провожал далече.
Подслушивал рыбацкий разговор
И плеск волны вживлял в структуру речи.


Смотрел на вещи просто, говоря
На языке забытого рассказа,
И всё-таки собрал для словаря
Цветной букет родного новояза.

Когда я жил в деревне, за чертой
Той бедности, чем славилась округа,
Нетрезвый гений места предо мной
Возник и закружил меня, как вьюга,


И вычерпал из проруби ведром
Рождественские звёзды! На дороге
Я говорил с полуночным вором
И спорил с ним о дьяволе и Боге.


Из темноты переходил в тепло,
Читал стихи Бориса Пастернака.
И бабочкой слетала на стекло
Одна звезда из круга Зодиака…

Вершина

Распятье читается в каждом окне,
И тень возникает на каждой стене.
Следы оставляет любая ступня.
И пепел останется после огня.

Но символ полёта – не крылья, а крест.
И место героя – не крепость, а Брест.
И ночь, поглотившая крики беды,
Прозрачнее всякой проточной воды.

Как всякая правда коварнее лжи,
Опаснее бритвы тупые ножи.
Рождённое слово острее пера,
Но ниже Голгофы любая гора.

Слова

когда-нибудь я научусь
без слов молиться
и в пустыне видеть Бога

и напишу поэму из имён
какими нарекли его в гордыне
строители высокой башни
и в споре разошлись
когда-нибудь я одержу победу
и пропою хвалу своим врагам
помилую друзей
прощу знакомых

когда-нибудь
ещё до восхожденья
и гибели библейских городов

Медитация

Я – Будда. Утро. Жду учеников.
Мои ученики ещё в постели.
Но кто моих детей будить посмеет,
Когда и сам учитель крепко спит.

Андрей КОЗЫРЕВ

РАСШИФРОВЫВАЯ СНЕГ

Стихотворения

К вопросу о происхождении человека

Поэтический комментарий к Дарвину

Стихли в небе орлиные клики.
Мир дрожал, как в последний свой миг…
Кроманьонец, усталый и дикий,
С палкой вышел из дебрей лесных.

Он смотрел на луну первозданно,
Допотопно, пещерно и зло…
И в мозгу у него окаянно
Что-то мучилось, зрело, росло…

Поднимались дворцы и колонны,
Восставали над миром цари,
Римы, Лондоны и Вавилоны
Каменели в сиянье зари…

Кроманьонец стоял, тихо ахал
И слезу мокрой лапой стирал…
Только мамонт – впервые без страха –
На него из чащобы взирал.

А в душе у лесного бродяги
Под неведомый атомный скрип
В первозданном тумане и влаге
Поднимался чудовищный гриб…

Эдды, Библии, кодексы веры
Зарождались в лучистой пыли…
И в узорах на стенах пещеры
Прорастали эскизы Дали…

И молчали тревожно пещеры,
Предвкушая, как скоро, горя,
Над столицами атомной эры
Мезозойская встанет заря.

Воробьиная ода

Дмитрию Соснову

Воробей, ты – великая птица…
Юнна Мориц

Неужели тебя мы забыли?
Для меня ты всегда всех живей –
Спутник детства, брат неба и пыли,
Друг потех и забав, воробей!

Ты щебечешь о небе, играя,
Неказистый комок высоты, –
Сверху – небо, внизу – пыль земная,
Между ними – лишь ветка да ты!

Как ты прыгаешь вдоль по России
На тонюсеньких веточках ног –
Серой пыли, особой стихии,
Еретик, демиург и пророк.

В оптимизме своем воробейском,
Непонятном горам и лесам,
Научился ты в щебете детском
Запрокидывать клюв к небесам.

Воробьиною кровью живее,
От мороза дрожа, словно дым,
Я, как ты, ворожу, воробею,
Не робею пред небом твоим.

И зимой, воробьясь вдохновенно,
Не заботясь, как жил и умру,
Я, как ты, воробьинка вселенной,
Замерзая, дрожу на ветру…

Но, пока ты живёшь, чудо-птица,
На глухих пустырях бытия
Воробьится, двоится, троится
Воробейная правда твоя!

* * *

Я листал, словно старый альбом,
Память, где на седых фотоснимках
Старый мир, старый сад, старый дом, –
Прошлый век с настоящим в обнимку.

Деды-дети, мальчишки, друзья,
Что глядят с фотографий бумажных, –
Позабыть вас, конечно, нельзя,
Помнить — трудно, и горько, и страшно…

Вы несли свою жизнь на весу,
Вы ушли, – хоть неспешно, но быстро.
Не для вас стонет птица в лесу,
Не для вас шелестят ночью листья.

И, застыв, словно в свой смертный час,
Перед камерой, в прошлой России,
Вы глядите с улыбкой на нас —
Дурачки, скоморохи, родные!

Не спасло вас… ничто не спасло:
Земли, сабли, рубли… всё пропало.
Вероятно, добро — это зло,
Что быть злом отчего-то устало.

Что ж, пора отдохнуть. Жизнь прошла.
Спите, прожитых лет не жалея.
Лёгок сон… а земля — тяжела.
Только жизнь может быть тяжелее.

ОСЕНЬ В ВИЗАНТИИ

                                  А.Балтину

                   

Роскошна осень в Византии…

Великолепна осень в Византии.
Летит с небес багряная листва,
Тяжел покой тысячелетних парков,
И тяжелей стократ над спящим миром
Воздвигнутый Творцом незримый купол.

Рабы – смердят. Патриции – воруют.
Монахи – тихо молятся во храмах.
И со столпа святой над небесами
Обозревает христианский мир.
Молчат пределы темной Ойкумены.
Бушуют волны варварского Понта.
А в императорском дворце – спокойно,
И стража тихо дремлет в полутьме.

А император, совершив молитву,
Спокойным, тихим голосом велит
Казнить десятки невиновных граждан.
И тысячеголовая толпа
Молчит, дворец высокий окружая:
Надежны стены, и прочна решётка.

Великий Свод простерт над грешным миром.
Пока он прочен, ничего не страшно:
Пусть сто веков плетет свои интриги
Сын Херсонеса, хитрый Калокир.
Пусть император, чуть прищурив веки,
Бросает беспокойный взор на Киев,
Где варвары, где кровь, вино и страсть.
Пусть варвары волнуются, и цирки
Бушуют, и рвет город спор извечный:
– Ты за кого? За «синих» иль «зеленых»?
Поэты ропщут, молятся святые,
Болгаробойца проливает кровь,
Слепые, друг за друга уцепившись,
Шагают за апостолом Петром.
Пусть двое сарацинов у стены
Кидают жребий о судьбе Царьграда!
Пусть набухают варварские жилы!
Но закрома трещат, полны запасов,
Но крепкие быки идут по пашне.
Спокойны цареградские святыни.

Великолепна осень в Византии.
И кажется, что скоро, очень скоро
Царьград взойдет на небо, вознесется,
И станет царь земной – Царем небесным,
Господь – Поэтом Неба и Земли.

Великолепна осень в Византии.
Не родился Махмуд Завоеватель,
Что время Рогом Золотым свернет.
Жезл Мономахов и Палеологов
Высоко вознесен над старым миром,
И свод Софии спит над ойкуменой,
И далеко до смерти и зимы,
А дальше – Суд и семь веков позора,
А дальше – Воскресение из мертвых,
А дальше – тишина и синий свет…

Великолепна осень в Византии…

И до зимы – ещё тысячелетье…

РАСШИФРОВЫВАЯ СНЕГ

Шумит тревожно книжная листва.
Седая туча ликом схожа с Богом.
Зелёный накануне Покрова,
Просторный луг чуть шепчет о высоком
Слова, что пропадают в мураве,
Непонятые, как пустые бредни.
И в белом храме Спаса-на-траве
Космическая служится обедня.

Как этот луг, мы другу и врагу,
Свою печаль щепоткой веры сдобрив,
Прощаем всё – словесную пургу
И холод, непонятный, как апокриф.
В глазах у непроснувшихся небес
Стоят творцы, герои и пророки…
И, словно кони, взмыленные строки
Взлетают небесам наперерез.

Поэты, словно травы, зелены.
Шепча свои зелёные молитвы,
Мы скрылись бы от вьюги, как от битвы,
Под сердцем засыпающей страны.
Мы скрылись бы во сне, как в синеве,
От обжигающе холодной яви…
Но мы изобретать себя не вправе.
Нас пишет небо – снегом на траве.

Пришелец из приснившихся веков,
Я прочитал бы луг, как сборник басен,
Но алфавит травы ещё неясен,
И литеры не знают смысла слов.
И я, апокрифичный человек,
Ища во всём закона, меры, цели,
Сверяю с книгой литеры метели,
Угрюмо расшифровываю снег.

Марина УЛЫБЫШЕВА

НА РЫБЬЕМ И ПТИЧЬЕМ СВОЁМ ЯЗЫКЕ

Стихотворения

ПЕРЕКЛИЧКА

Храни моё слово, славянская вязь.
Я билась в тенётах твоих, словно язь,

Покуда клевало страну вороньё,
Пока шили дело на слово моё.

Но рухнули царства, сдались рубежи,
И правду мою утопили во лжи.

Назойливой мухой в селеньях слепцов
она колотилась в сердца мертвецов.

Прося подаянья, как голь и рваньё,
на паперти слово стояло моё.

И, дико куражась, вертясь чумово,
прохожие хамы плевали в него.

Твоё достояние шло с молотка.
Но жизнь всё равно мне казалась сладка,

пока твой наследник, весь в пятнах чернил,
кириллицей Имя Имён выводил.

Я знала наверно, что вся не умру.
И норы точила и грызла кору

я с теми, кто свечкой горел на пиру,
трамвайною вишенкой жил на юру.

Покуда горчит и клокочет гортань,
язык мой, из праха и пепла восстань!

Кипела сирень. Повилика вилась.
Царевич Димитрий был. Я родилась.

Исчезнет бумага, сгниёт береста,
и клёкот чужой преисполнит уста.

Я Имя Имён напишу на песке
на рыбьем и птичьем своём языке.

***
                               

Лене Витечкиной

Ах, Франция! Ах, Франция!
Прелестная страна!
Провинция, шампанция,
где пьян ты без вина.

Ах, мон ами, шерше ля фам!
И в розанах лужок!
В Парижцию, во Францию
поехали, дружок!

Ах, Немция! Ах, Немция!
Цузамен хенде хох!
Там выдох – как сентенция!
Как аксиома – вдох!

И в этой фатерляндии
ты станешь сам собой.
В Берлиндию, в Германдию
поехали с тобой!

А Греция! Припомнилось,
как бел овечий сыр!
Чудак один – Макропулос
там создал эликсир.

С ним там живут – не старятся.
Сиртаки пляшут – эй!
Ах, к эллинам в Афинцию
поехали скорей!

Любовция! Романсия!
Я знаю ту страну.
Там каждый день – экспансия.
Там каждый час – в плену.

Да высока инфляция.
Да горек табачок.
И я с тех пор, душа моя,
про ту страну – молчок.

***

Никогда мне уже не войти в этот дом,
где рос худенький тополь под самым окном,

где, накат на обои недавно сменив,
глава дома насвистывал странный мотив,

где не дай Бог разбить или что-то сломать,
где из командировки приехала мать,

и по этому поводу в доме уют,
ананасы с шампанским на стол подают.

Ну, а в будние дни – всё пшено да пшено…
Скоро будет развод. Это предрешено.

Где под вечер сестра, накрутив бигуди,
спать ложится со вздохом печальным в груди.

Мой не собран портфель. За три двойки подряд
весь отряд исключил меня из октябрят.

Никогда мне так чисто про поле не спеть.
И так часто ангиной уже не болеть.

След мой смыло волной. Опалил меня зной.
Предал друг. Поглотил океан ледяной.

Как ни странно – всё это случилось со мной!

Где (всему любопытство, конечно, виной),
меня током ударило в жизни одной.

А в другой, дорогой, как последний глоток,
всё другое: и время, и тополь, и ток.

***

В последнем времени всё так же, как всегда.
Власть жаждет властвовать. Войска идут парадом.
Цветёт герань. Из крана капает вода.
И так же слесарь не идёт, хотя пора бы.

В последнем времени торгуют анашой,
старинной живописью, семечками, прочим…
И каждый рад бы подторговывать душой,
но сей товар уже не ценится – подпорчен.

Дух празднословия ласкает змейкой слух,
что речь непраздная почти во всех языках
стучит, как в сморщенном стручке сухой горох,
и, как состав порожний, лязгает на стыках.

В последнем времени всё так же ждут Христа,
но не Судью, а вновь голгофского страдальца:
грешат по-чёрному, что каплет кровь с Креста,
и ноет дух, и проступает ад сквозь пальцы.

В последнем времени, все роли проиграв,
никто не понял, где же быль была, где небыль.
Всё как всегда… Но чуть острее запах трав,
и чуть взволнованней и глубже дышит небо.

В последнем времени природа хороша
и так свежа, как в допотопном вертограде.
Закат божественен. И лишь внутри душа
всё понимает и дрожит, как зверь в осаде.

***

Георгиновый сентябрь.
Богоданная погода.
Под холстиной небосвода
мир почти такой, как встарь.

Пламенеют кромки крон.
Рдеет трав хитросплетенье.
Будто до грехопаденья,
воздух благорастворён.

Но внезапно по садам
пронеслись сухие тени.
И попрятались в Эдеме
птицы, звери и Адам.

Вся природа напряглась.
Ветер ринулся навстречу.
– Где ты? Где ты, человече? –
Прокатился трубный Глас.

Человек не отвечал.
Выпил чай. Вздремнул немножко.
С кресла встал, прикрыл окошко,
глянул в сад и заскучал.

Колотила капель дрожь –
Божьих слёз по гулкой крыше.
Человек, конечно, слышал.
Но подумал – это дождь.

Влас ВЕРЕСЕНЬ

А ОТ ЗАУМИ ТОЛКУ НЕМНОГО

 

Стихотворения

Строфы

Л.Л.(Т).

Нет, ребята. Мы не дипломаты.
Не в привычку нам узорность слов.
Нам в атаку проще с русским матом –
Мало он приятен для врагов.

Быт ведя сурово, по- солдатски,
С теми, с кем связало по судьбе,
Всем последним поделись по-братски,
Лишь патрон последний взяв себе.

Но всегда, куда б ни собираться,
Где б ни быть – на марше ли, в бою,
Фотоснимком «девять на двенадцать»
Ты хранишь «Дюймовочку» свою.

Ту, косички дёргал у которой,
Под окном которой, словно тень,
Чтобы увидать её за шторой,
Простоять готов был целый день.

Только для неё твердил ты снова
Ласковые самые слова.
И от имени её родного
Кругом заходилась голова…
………………………………………….
…Ты подбит, но, выскочив из башни,
Не желая дёшево уйти,
В ритуальной пляске рукопашной
В рай торишь неторные пути.

Полыхнёт над сопками косыми
Бело-голубой манящий свет…
…Так вот и становятся святыми
Мальчики в неполных двадцать лет.
……………………………………….
А кто выжил, – целы ноги-руки,
Да вихры седы не по летам.
Только вот Дюймовочки — подруги
Расползлись по Жабам и Кротам.

Телеграмму, наскоро, с вокзала,
Настрочив, чтоб не погас запал:
«Я тебя туда не посылала,
Выбирайся сам, ты сам попал».

…………………………………………….
А хирург, прокуренный и колкий,
Перепачканный в чужой крови,
Сбрасывает на поддон осколки
Извлечённой скальпелем любви.
……………………………………………..
Ладно, помолчим… Строка не пошлая.
Просто, негодуя и любя,
С боем из меня выходит прошлое
Горечью за них и за себя.

                         Кредо

Плевать! Я поднимусь! Ещё не всё пропето,
И мне ещё стоять на краешке земли.
Уходят феврали по оттепелям в лето,
Уходят феврали, уходят феврали.

Их бег за горизонт не повернуть обратно,
Набраться б только сил, когда пробьют часы,
И всё, чем дорожил, что выверял стократно,
В грядущий этот миг поставить на весы.

Что не сбылось – не в счёт. Зато что было – свято,
И душу распахнув на алтаре ветрил,
Я поклонюсь тому, что сам сжигал когда-то,
И в пепел превращу, что некогда любил.

Уходят феврали – какое невезенье,
И, видно, суждено поутру увидать
Мне нищего себя на паперти прозренья
С котомкою пустой, и некому подать.

Но чем подачки ждать с последнего причала,
Не лучше ли в огонь, колени не согнув,
Сгореть, воскреснуть вновь, и всё начать с начала,
На прежнюю стезю, в который раз, шагнув.

А если не шагну, не хватит сил однажды,
Звезда моя падёт, и скажут мне: «Пора!», –
Её подхватит вновь корабликом бумажным
Мальчишка лет пяти с соседнего двора.

* * *

Наши встречи – причал да вокзал,
Вот где мир уж действительно тесен,
Только я уж давно не писал
Ни стихов, ни рассказов, ни песен.

То, что выдохся – брешет молва,
Просто где-то за гранью порога
Растерялись простые слова,
А от зауми толку немного.

Но сегодня, коль встретились мы,
То, давай-ка же, выпьем, товарищ,
Чтоб над крышами вились дымы
От поленьев, а не от пожарищ.

Вот и всё. Что хотел – то сказал,
Ну а «если» — так вольному воля.
И удел наш — причал да вокзал,
Крест тяжёлый и чистое поле.

            Синильга

Не измерить наши расстоянья.
Просто случай: в дальней стороне
Северного россыпью сиянья
Ты явилась запросто ко мне.

Я увидел голубые очи,
Ясным полыхнувшие огнём.
И разверзся мрак полярной ночи,
Стало мне от них светло как днём.

Радовала поутру природа,
Но чтоб дольше нам побыть с тобой,
К вечеру испортилась погода
И метеоролог дал отбой.

И об этом помня Божьем даре,
С упоеньем струны теребя,
Я бренчу на старенькой гитаре,
Сочиняю песню про тебя.

А метели в диком переплясе
Мастерят перины февралю.
По тунгусски так: «Ояври асе»,
А по-русски: «Я тебя люблю».

   Порт-артурское танго
                                         О.Ш.

В тополином переулке,
Где шаги под вечер гулки,
Раньше девочка жила,
Мама Катею звала.

Катя-Катя-Катерина —
Нарисована картина
Пёстрой латкой на стене,
Занавеска на окне.

А на этой на картине,
Свод небесный синий-синий,
Плещет воду Водолей,
Я – влюбленный дуралей.

Время страсти и волнений,
На заборах уравнений.
Все, чем жили мы тогда,
Разменяли на года.

Жизнь - заманчивая книжка,
И уже другой мальчишка
Дружит с девочкой другой,
Самой милой, дорогой.

Вот история какая,
Незатейливо-простая,
Раз, два, три, четыре, пять…
Начинай её опять.

Катя-Катя-Катерина,
Нарисована картина.
Пёстрой латкой на стене,
Занавеска на окне.

         Ночной разговор

Ну, что молчишь? Покуда рано,
Мой друг, на зеркало пенять.
Ты говоришь, на сердце странно, –
Я постараюсь всё понять.

За полночь разговор затянется,
Закрутится веретеном.
Всё к лучшему, что ни случается,
Лишь дождь некстати за окном.

Дымком, без компаса и карты,
Воспоминания встают.
Ах, петербургские мансарды,
Извечный гениев приют.

Приют непрочный, дыроватый…
Скажи, куда в который раз,
Как будто в чем-то виноваты,
Уходят гении от нас?

Кто в люди, кто в края иные,
Зажавши рану в кулаке…
И умирают домовые
Комочком пыли в уголке.

                   Я вернусь…

В октябре, перед первой порошею, –
Пряный запах увянувших трав.
Уходя из последнего прошлого,
Всё решаем, кто прав, кто не прав.

Разметало нас в разные стороны,
И кто знает, увидимся ль вновь.
Что ж разгаркались, чёрные вороны, –
Иль хороните нашу любовь?

Богу ль Господу, Солнышку ль вешнему
(Вместе тяжко, а врозь – не прожить),
Тыщу крат непутёвому, грешному,
Покаянных поклонов отбить?

И не надобно большей награды,
Только б знать, что ты ждёшь, без затей..
Я пройду сквозь любые преграды,
Сорок раз через сорок смертей.

Ну, а выпадет стать не убитому, –
Как бы не были тропы круты,
Но к крылечку родному, забытому
Я вернусь. Возвращайся и ты…

ЛЕТА ЮГАЙ

 

Лёд болит, когда тает

 

Стихотворения

 

Байкал

 

Александру Павловичу

Тимофеевскому

 

Божества столичных полей

Здесь не ловятся. Нет сети.

Останавливайся смелей.

Эту воду не перейти.

Рыбный рынок и магазин,

Шумно смаргивают объективы –

Ты стоишь один на один

С вековой водой терпеливой.

Точно здесь никого и нет,

Это зеркало не нарушишь

Мелким говором. Серый свет.

У меня заложило уши.

Точно кто-то в ладони сжал,

Так подкравшийся старый друг

Закрывает глаза: «Поймал,

Узнаёшь ли то, что вокруг?

Узнаёшь ли, помнишь ли имя?»

Горизонт, прямая вода –

Как могу их считать своими?

Не была я здесь никогда.

Воздух пью сухими глотками.

Нетерпенье, жажду и даль

Поглощает огромный камень –

Этот жидкий горный хрусталь.

 

* * *

 

Что ни придёт на ум, когда ты идёшь сама

По городу без собаки – сама себе человек.

Видишь, как просто:

взглядом держись за дома.

Справа барокко, восемнадцатый век.

 

Слева машины спят,

уткнувшись носом в бордюр,

Так засыпали щенки её в ряд,

уткнувшись в тёплый живот.

Похоронили её в июне, и в мире начался сюр:

В нём ремонт мироздания,

в нём никто не живёт.

 

 

Триптих от весенней головной боли

 

1

 

Чайный компресс и рваные сны.

Главное, за ночь главу закончить.

Чаянье – лес в преддверье весны,

Гласные птиц за окном, колокольчик…

 

Часто стучит вода, с лишком час

В череп фарфоровой глазировки.

Не открывай пересохших глаз.

Гладь заоконья, темь маскировки.

 

Видно: кусты и баки – схитри –

Серая цепь леса земного.

Не подходи к окну: всё внутри,

С той стороны шара глазного.

 

2

 

Солнце золу свою

Грузит во все корабли,

Что сберегла гроза.

 

Сердце в пылу, в бою.

На торжество смотри:

Даль зажгла бирюза.

 

Целую твои глаза.

А поутру рыбаки

Клад достают со дна.

 

Чудище берегло.

На ветру брызги легки.

 

Вода из стекла – в слюду.

Волна лечит весло.

Руки кладу на лоб.

 

3

 

Снег сжимается в лёд.

Лёд болит.

Лёд болит, когда тает.

Вода

Долго стоит

В камнях.

Время в землю уходит, скрывается.

Земля болит, когда, разрывая зёрна,

Растёт трава.

Голова. Потерпи,

Милый!

В степи

Трава набирает силы.

Звуки в слова

Срастаются крепче дёрна.

Время тюльпанами раскрывается.

Земля –

Холщовая скатерть.

Проходит вода –

Смеётся, небо смеётся,

Луг расцветает.

Свет пустился в полёт.

Зинаида МИРКИНА

 

 

 

Мне надо повторить зарю

 

Стихотворения

 

 

* * *

 

Не месяц – век медовый наш прошёл

И не прошёл, исчез и не исчез.

Нам было так с тобою хорошо,

Как только птицам посреди небес.

Лишь только тот, кто жил душою всей,

Узнает смысл и тайну бытия.

Твоя душа была внутри моей,

Внутри твоей вмещалась вся моя.

И был всем миром полон каждый час,

Был чуток слух и глаз всегда остёр,

Лишь потому, что никогда не гас

Наш сокровенный внутренний костёр.

 

* * *

 

Есть смысл, умом не постижимый.

Есть блеск пустующих зеркал.

Твое отсутствие, любимый –

Небес раскрывшихся провал.

 

И, как я ни тоскую, где бы

Ты ни был, но сейчас во мне –

Крыла раскинувшее небо

С безмолвным Господом на дне.

 

Не в силах жить с тобой в разлуке,

В стремленье муку обороть

К тебе протягиваю руки,

А отвечает мне Господь.

 

* * *

 

Заря была такою долгой,

Такой бездонною была,

Что мир, разбитый на осколки,

Она в Единство собрала.

 

Заря была такой великой,

Что стало ясно, наконец,

Что есть единственный Владыка

У всех разрозненных сердец.

 

Но, Боже, сколько силы надо,

Чтобы Тебя вовнутрь принять! –

Не устрашиться бездны ада

И тяжкую земную кладь

 

Переложить себе на плечи.

Ни звука о чужой вине!

Отгородиться больше нечем –

Раз всё во мне, то всё на мне.

 

Все части, все куски, все звенья

Срастались, свой хорал творя:

Была разгадкой воскресенья

Конца не знавшая Заря.

 

* * *

 

Мне надо повторить зарю

Не на холсте – в себе, внутри:

Глубóко в сердце повторю

Крыла раскинутой зари.

 

Когда же в мой незримый храм

Вселенная вместится вся,

Я расскажу о Боге вам,

Ни слова не произнеся…

 

* * *

 

А Моцарт знает то, что знают птицы.

Но что же, что же знают все они?

А то, что можно заново родиться

И не считать мелькающие дни.

Что в самом деле это всем возможно –

С Душой своей бессмертной жить не врозь,

Средь всех тревог остаться бестревожной

И песней смерть саму пронзить насквозь.

Решить неразрешимую задачу:

Напиться светом и пойти на риск,

Чтоб переплыть сплошное море плача

И выйти в брызгах зазвеневших искр.

 

* * *

 

Вхожу в нерукотворный храм –

В безлистый лес весенний.

Деревья открывают нам

Другое измеренье.

Мне больше ничего не жаль.

Уже ничто не ранит.

Привычная горизонталь

Земных моих желаний

Внезапно пересечена

Какой-то тихой вестью.

И вот настала тишина –

Душа на перекрестье

Всего, что знала до сих пор,

С тем, что сейчас узнала, –

Иную даль, иной простор,

Начал своих начало.

 

* * *

 

Закатный свет так ясно ведал

О ночи чёрной и немой,

Но он торжествовал победу

Над надвигающейся тьмой.

 

И кто мгновенье за мгновеньем

Провёл со светом до конца,

Тот знает всё о Воскресенье

И всемогуществе Творца.

Дмитрий Румянцев

 

ЗНАКОМЫЙ ОКЛИК

Стихотворения

Лето в деревне

Выходишь на берег, как гусь из воды,
и солнце твои запекает следы
в оранжевой глине.
Так время застынет,
и всхлипнет топляк отголоском беды.

А ветер играет пустым тростником,
да катятся мысли кривым колесом,
чтоб в росы свалиться.
И чувствуют мышцы,
что шутку теченье сыграло с пловцом.

Ведь здесь, заблудившись в высокой траве,
колючая стeжка дробится на две.
Три тысячи тропок.
Луг тeмен и топок.
И только луна одинока в воде.

Куда ты подашься? С какой стороны
упрячешь в охапку огромной страны –
за лес или выгон? –
всe то, что ты выбрал
руками в мешке грязноватой волны?..

Цирк

Я сызнова люблю простые вещи,
о мудрости не знаю ничего.
А в цирке слон – индийский бог Ганеша –
старается для сына моего.

И широко раскрытыми глазами
сын смотрит, как в лучах прожекторов
слон крутит обруч, вскидывает знамя,
на тумбу поднимается – без слов,

и, трубный звук надсадно исторгая,
как человек, на задние встаёт.
Сын спрашивает: – Папа, он – поёт?
– Да, он играет с нами. Он – Играет!..

А, впрочем, я не знаю, знать не в праве
того, что открывается тебе.
Слон Индии играет на трубе,
куда на детства крошечной шикаре

ты уплываешь. Там – иные вещи:
любовь и смех растут из живота,
судьба чревата замыслом, густа,
и с маленьким, с тобою ищет встречи.

…Свет гаснет. Растекается толпа.
– Скажи мне, сын, что жизнь не так зловеща,
как кажется…

Читая сыну Барто

Ты разгваздaл мой давний оберег –
хрустального слона. Его я склеил.
Судьбу ж не склеишь. Жизнь брала разбег,
но лайнер не взлетел – уткнулся в клевер.
Теперь на пепелище моего
полёта неудавшегося, кроха,
ты в жизнь вступил. Что хорошо, что плохо –
не знаю я, – зачем и для чего?

И потому мне страшно наблюдать,
как ты растёшь и первые вопросы
слетают с губ. А я не Маяковский,
чтоб выдавать ответы. Страшно знать
про мрак галактик, про духовный космос,
где заблудились Юнг и Циолковский,
куда и я посмел тебя позвать.

А здесь на счастье не хватает сил,
а здесь за хлеб, за жизнь – до смерти биться.
Но ты сюда откуда-то явился,
в свою ладошку детскую схватил
мой палец указательный. Повёл
меня в игру, в распахнутые двери.
И надо ж так, что я тебе поверил,
и то, что потерял, опять обрёл.

…До половины выбрав жизнь свою,
я в лес попал к моральному зверью,
но вышел на знакомый оклик: – Папа!
И то, что оторвали мишке лапу,
и сердцем истрепался косолапый, –
ещё не горе, – он ещё в строю.

Бабочки

1. Голубянка киана

Ах, бабочка, беглянка, два крыла!
В двуречье, каторжанка, за Урал
уносится – узорница и блажь!
Как хороша! Не воздух, а витраж!

Сквозь северную готику сосны
химеры-птицы, данницы весны,
стригут лазурь двуострым чик-чирик,
а потому ты гостья, но на миг!

Страдалица, иконка для урла,
святая тать – ты в небо умерла.
Немного красоты (в пустой рукав)
над травами у вечности украв!

2. Совка

Как будто тишина большая
собралась задом-наперёд,
на травах бабочка цветёт,
в подкрылках ветер предвкушая.

Пока же – лепесток и флора –
она, спорхнувшая с Фавора,
среди прохожих и машин
ещё не более души.

Но собирается в дорогу
потугой восходящих крыл.
И что ей птица-Азраил?
Когда она – ещё немного –

и ляжет, избежав погонь,
прожилками в Его ладонь.

3. Нимфа

Репейница, крохотный складень,
парящая на воздусях
иконка – не знаем, не найден
Рублёв, расписавший размах

крыла. Сквозь полёта метанье –
начётчиков скучный бубнёж –
молитва проступит, молчанье,
как только ты крылья сомкнёшь.

Атлант

Синичка щебетала: это – свой,
подхватывала крохи на ладони.
Надолго увязалась вслед за мной
голодная пернатая погоня.

Но в сердце шевельнувшееся зло
крылатое доверье опровергло.
И сделалось нежданно тяжело,
как будто я – на руку принял небо.

Механический Будда

Дверцу сердца на бронзовый ключик запри.
Но теперь посмотри: в средостеньи, внутри
завелась кропотливая жизнь.
Там, где крутятся втулки, снуeт маховик,
зацепился за донце паук-крестовик
и минутный плетeт механизм…

Что ты, глупый болванчик, пугаешься зря:
восемь глаз у него? Он нелеп и незряч!
Много дел – паутинку смахнуть!
И куда как смешон загустившийся яд!
– Так кого же он ищет в силки уловлять? –
шестерeнка жужжит наверху.

Ты же выверен весь – до последних пустот:
и пружина туга, и рассчитан завод
на капризы бессрочной игры.


Но уже прикоснулась чужая рука,
подсадив в несгораемый куб паука,
и другие вращает миры.

Так живи – не тужи: не страдай, не люби,
а привяжется нитка – живей обруби,
будь пустым, словно счастье само.
А не то переменят задумку и плоть,
Человеком в саду обернётся Господь,
поцелует кровавой слюной…

Олег Клишин

 

СИНОНИМ ПЕСКА 

Стихотворения

 

* * *

 Жил на свете рыцарь бедный...

                                        А. П.  

Запрягай, гони в столицу!

От волненья сам не свой.

Мать и мачеха, царица

помирает. Боже мой! 

Ошарашенная площадь,

череп в лапах палача.

Коронованные мощи.

Всепрощения свеча.

 

Чист душой, в поступках честен.

Или, проще говоря,

узник совести и чести,

император без царя

в голове – мишень для шуток

за спиною: вот урод! –

несуразный промежуток

от шиньона до ботфорт.      

 

Оглянись, не будь растяпой.

Кто не спрятался – беда.

Зазевался – вот так шляпа!

Ну-ка, сударь, подь сюда.

Ежедневная облава.

Миг - и улица пуста.

Вместо дел великих – слава

сумасброда и шута.                         

 

Что ни выход, то коленце

новенькое, свежий вздор –

с неразумного младенца

сорван головной убор.

Как холопы, все едины.

Вздумал гатчинский герой

гвардию Екатерины

пропустить сквозь прусский строй.

 

Враг и родственник в кумирах.

Злая знать навеселе.

В новом замке хмуро, сыро.

Табакерка на столе.

Павел первый и... последний.

Впредь уже – ни одного.

Нелюбимый, значит – бедный.

И за что же так его?

 

* * *

 

С лорнетом дама, а мальчик в «гетрах»,

как добрый молодец в стиле ретро.

 

В косоворотке, с копной льняною.

Куда ты, милый, Господь с тобою!

 

Богема, братец, калечит души.

Свои здесь черти, шуты, кликуши.

 

Им от избытка нечистой силы

в кайф поразвлечься тобой – красивым.

 

Как расписную подсунут торбу

под взгляд стеклянный очковой кобры.

 

Шипенье злое коснётся слуха.

Москва отравит кабацким духом,

 

затмит рязанских полей просторы

босыми плясками Айседоры.

 

Со страстью бешеной нету сладу.

Кровавый росчерк губной помадой,

 

как приглашение в зазеркалье

больного русской тоской-печалью.

 

Берёза шепчет, дрожит осина.

Певцу хмельному теперь едино –

 

Пегаса стойло, кабак, Голгофа.

В обнимку с Толей Мариенгофом

 

в ночную вывалиться прохладу

для продолжения маскараду.

 

Столичной выпечки штучный крендель

и чудо-юдо – крестьянский денди. 

 

Поспешно долг отдавая Музе,

на горле Гордиев чуял узел.

 

Не отворачиваясь, упорно

смотрел в лицо человеку в чёрном.

 

Гнал сам себя – скандалист, повеса –

к развязке одноимённой пьесы,

 

где вместо занавеса – портьера

в роскошном номере Англетера.

* * *

 

Телега жизни, она же смерти.

Всё время думать – свихнёшь мозги.

В метельной стонущей круговерти,

хоть глаз коли, не видать ни зги.

 

Солома, сено, дрова ли, гроб ли –

Лошадке всё равно что везти.

Чуть свет: по-новой – хомут, оглобли.

Жива по ходу, пока в пути.

 

То белым роем, то злобной свитой

кровососущих окружена.

Однажды, груз дотянув, копыта

откинет молча. Ничья вина.

 

И ни к кому никаких претензий,

упрёков, зависти и обид                       

на то, что  вся без следа исчезнет,

на то, что время не сохранит

 

ни конских слёз, ни дорожных жалоб

на ледяной живота озноб.

Вот ей бы памятник не мешало б

поставить – вместе с телегой чтоб.

 

 

                Стена

 

Крепостных пригоняли со всех волостей,

умножая людей на число трудодней.

 

Рос дракон, набивая костями живот.

С той поры здесь на склонах пологих растёт,

 

то и дело впадающий в мелкую дрожь,

пустотелый бамбук, заменяющий рожь.

 

Вместо  белого облака ночи черней

подвесной потолок из сплетённых корней.

 

Сотни лет под камнями Великой стены

превращались в легенды раскосые сны,

 

постепенно годами из горных пород

вымывались теченьем невидимых вод,

 

выходя из забитых землёю глазниц,

чтобы жить на правах пролетающих птиц.

 

Не жалея себя, Поднебесной сыны

до конца императору были верны.

 

По веленью великого Шихуанди

с замурованным выдохом в полой груди

 

уходили с земли, чтоб остаться в веках

терракотовым войском, уснувшим в песках.

 

* * *

 

Кто здесь крайний, кто последний?

Наверху оно видней.

Может в зимний, может в летний –

всё равно в один из дней

 

всем проследовать придётся

по известному пути.

Что же после остаётся

кроме позднего «прости»?

 

Бормотанье: был ли, не был?

Всё проходит, все пройдём.                       

Только голубое небо

с белым облаком  на нём

 

остаётся, только лето

с чистой дождевой слезой,

с одуванчиковым цветом,

с тёмно-синей стрекозой,

 

зависающей у края

бездны ярко-голубой, –

там, где очередь живая

следующих за тобой.

 

* * *

 

Трагична жизнь – она кончается,

не оставляя и следа.

Фонарь, как маятник, качается.

Горит далёкая звезда.

 

Лишь то, что выхвачено голосом

в несвязном шорохе ночном,

шатающимся светлым конусом

между забором и окном,

 

проявится в кромешной темени

на миг, как  танец мотылька,

чья жизнь не ведает о времени,

чья смерть мгновенна и легка

 

* * *

 

Те деревья, что были большими,

то барачного типа жильё

с потрохами, как есть, насыпными,

с громыхающими жестяными

рукомойниками. Ё-моё!

 

Неужели так было когда-то -

то гнездо, где опилки и шлак

вперемешку под слоем минваты,

то, в котором родные пенаты,

как птенцы желторотые? Так!

 

Только так и могло – не иначе.

Иногда в чёрно-белом кино

что-то схожее вдруг замаячит –

сквозняком в полумраке чердачном

слуховое как будто окно

 

приоткроется. Шёпот ли, шорох,

то ли райское пение птиц

где-то там за ближайшим забором?

То ли здесь в тесноте коридоров

именной звукоряд половиц?

 

Всё оттуда – из детства вестимо -

это звук, этот призрачный свет,

войско верное из пластилина,

трёхколёсная чудо-машина

под названием велосипед.

 

Мыльной кисточкой взбитая пена

оседает. Очнись, борода!

Много лет, как покинул те стены

очарованный житель вселенной,

расширяющейся в никуда.

 

* * *

 

Лунный серп, чуть левее звезда…

Отшлифованный зрением свет                            

принимает речная вода,

тяжелея с течением лет.

 

Словно золота и серебра

равномерно блистающий сплав

заливает прохладой рукав

тихой заводи. Всё, что вчера

 

волновало, сегодня не в счёт.    

Только время – синоним песка

и воды – превращаясь в века,

звёздным светом сквозь пальцы течёт.

* * *

 

Ночь из лёгких лета крадёт тепло,

как щипач-тихушник – по малым крохам.

Впереди заведомое число,

обозначенное последним вдохом,

 

за которым выдох… Всё, как всегда –

по траве покорной проходит ветер,

кем-то выпущенная из рук звезда

снова вспыхивает. На этом свете

 

всё, как прежде – звёзды, трава, листва.

Ничего как будто не изменилось.

Лишь когда-то сказанные слова…

Да и кто их вспомнит, скажи на милость?

 Андрей КОРОВИН

ЛИТПРОЦЕСС

 

Стихотворения

 

***

 

огнедышащий дракон Андрюша

выходит на утреннюю поверку

спасайте свои брандмауэры и кронверки

в плохом настроении он всё поливает огнём

ночью и днём

 

огнедышащий дракон Андрюша

пробует голос прочищает уши

на всякий случай всматривается вдаль

что там за не-ви-даль

 

огнедышащий дракон Андрюша

проверяет фортификации

настраивается на лучшее

пополняет оптимальный запас огня

на случай плохого дня

 

ждёт сплетен ночью трудовой народ

 

***

 

поэтов чьи стихи переживут

столетний порог

предлагаю относить к классикам

без обсуждений

поэтов которых не забудут

через пятьдесят лет

предлагаю изучать в университетах

поэтов которых вспомнят

через тридцать лет

можно канонизировать

как местночтимых

возможны варианты

 

кто-то купит

упоминание себя в журнале N

на тридцать лет

(десять тысяч в год)

кто-то купит посмертные публикации

(пятьдесят тысяч за каждую)

кто-то оплатит книгу в ЖЗЛ

(пятьсот тысяч)

 

остальные возьмут

измором

связями

личным обаянием

 

так и будет

***

 

после сорока

уже не берут в космонавты

в артисты

в менеджеры среднего звена

зато открыты

творческие профессии

можно пойти

в писатели дворники

на худой конец

в президенты

успех не гарантирован

но почему бы не попытаться

я бы вообще открыл

Центр подготовки президентов

по примеру Литературного института

бездарности отвалятся сами

середнячки заполнят ряды

в государственной думе

а отличников

можно назначать

губернаторами

региональными представителями

руководителями корпораций

пусть пока тренируются

на местах

 

 

на съёмках программы «Игра в бисер»

 

в кинокомплексе Амедиа

в туалете

висит объявление

просьба не рисовать на стенах

 

Андрей Василевский

спрашивает меня

кто же сюда ходит

если приходится писать

подобные объявления

 

такие же как мы

отвечаю я

артисты писатели музыканты

им не хватает самовыражения

в обычной жизни

Ефим ГАММЕР

 

ОСВОБОЖДЕНИЕ

 

Поэма

 

1

 

Господь ничего не делает сам.

Он действует через человека.

Затем и живет в человеке.

В каждом.

Но человек живет не Господом,

а его предписаниями.

И потому Господь

Находится внутри него, как в заточении.

«Человек, освободи  Господа.

И ты сам станешь Господом».

От этого призыва,

звучащего в голове,

никак не избавиться.

Но что делать?

Куда податься?

Как вернуть себя к состоянию безмятежности?

Ау, человек!

 

2

 

У него неврологическое заболевание.

Он будет защищать себя

до последней возможности.

И никогда не покончит с собой.

Потому что запрограммирован

на выживание в любых условиях.

 

3

 

На лице покойника таилась загадочная улыбка.

Интересно, что так развлекает его

на том свете?

Не гейши ведь?

Японцем он не выглядит.

Значит…

Кто он тогда?

 

4

 

– Я научился ждать.

Сначала в миг зачатья,

в надежде, что и я имею шанс.

Затем в утробе матери,

желая выйти к свету.

Потом – глоток живого молока,

кусочек  сахара,

мой первый шаг,

мой школьный двор,

мой институт,

 

мой горизонт,

и очередь к нему из тысячи людей,

желающих шагнуть на низкий небосклон,

чтоб потоптаться там,

вкусить чуток нектара,

лихой оставить росчерк:

«Здесь были мы».

«Кто?».

«Мы –  мы – мы».

 

5

 

Мы дети лунного луча

И солнечной активности.

Живём в квартале Ильича

И прочей красной живности.

Казалось, время против нас.

И вместо парков паперти.

Но молодеющий маразм

Спасёт от «подлой»  памяти.

 

6

 

Старому писателю

по окончании работы над романом

о безумном столетии –

порождении октябрьской революции,

прислали на дом бесплатную домработницу,

чтобы она навела чистоту и порядок в квартире.

Старый писатель,

чтобы не мешать домработнице,

ушёл в кино.

После сеанса, когда вернулся домой,

рукописи романа на письменном столе не обнаружил.

– Где она? Где? –

занервничал старый писатель.

– Что? Бумага? Она уже была исписана.

Вот я её и сожгла.

 

7

 

Вольно небу складывать по-птичьи

крылья ангелов, спустившихся из рая.

Мой знакомый, звёздного обличья,

был растерзан, крылья расправляя.

– На земле, – уча электрошоком,

говорили мудрецы в погонах. –

Крылья – самолётам, а пророкам…

для согрева… разве что – попона.

  

Виктор КОВРИЖНЫХ

 

ПОЗДНЕЕ ТЕПЛО

 

Стихотворения

 

 

РОЖДЕСТВО В СОВХОЗНОМ КОРОВНИКЕ

 

Силосом пропахшие загоны,

залит пол цементный молоком.

Скотники за литр самогона

продали казённый комбикорм.

 

Зябкий сумрак низменного вкуса.

И бурёнки из своих оград

скорбными глазами Иисуса

на происходящее глядят.

 

И сквозит за влажной поволокой

бездна со вселенскою тоской,

где себя узнаешь одиноким

у сугробов горести  людской...

 

Пьяный гул застольный замирает.

Лишь горит в окне за слоем льда

то ль фонарь над крышею сарая,

то ли Вифлеемская звезда.

 

Завтра будут пасмурные лица,

комбикорм на сторону уйдёт...

Ничего для счастья не случится,

и дурного не произойдёт.

 

* * *

 

За будничным дежурным разговором

вдруг замолчишь в предчувствии начал.

Над обнажённым выцветшим простором

увидишь свет, который не встречал.

 

И вздрогнешь поневоле и застынешь

над суетностью высказанных фраз.

То ль голос вопиющего в пустыне

пролился на мгновенье и погас?..

 

Сквозная синь за голым перелеском,

озябший свет трепещется в душе.

Кружится лист сердечной СМСкой,

но адресат вне доступа уже.

 

* * *

 

Никого не ищи, не зови

средь крапивы у ветхих заборов.

Зябко двери скрипят и в крови

бродит ветер осеннего бора.

 

 

Словно прошлой войны сквозняки

постучались тревожно в ворота.

Взмыли чёрные вдовьи платки

и растаяли за поворотом...

 

Это было совсем не со мной,

но осталось наследственно в генах:

плач вдовы над осенней волной –

леденящим предчувствием в венах.

 

Будто в мире остался один!

И всплывёт над дворами пустыми

из глухих позабытых глубин

озарённое памятью имя.

 

Словно воля неведомых сил

правит кровью моею с рожденья,

чтобы я ничего не забыл

и других не обрёк на забвенье...

 

ПОЗДНЕЕ ТЕПЛО

 

Распустилась ранетка в преддверье снегов –

осень поздним теплом объегорила древо.

На упругих ветвях - россыпь белых цветков

колыбельным клубится напевом.

Среди голых деревьев, впадающих в сон,

сумасшествием кажется это цветение.

И крестилась старушка, косясь в небосклон,

ожидая беды иль знамения.

А ранетка цвела! Не предвидя невзгод,

озарённая внутренним светом.

Как улыбка слепого, который умрёт

на этой неделе, не зная об этом.

 

В СУМЕРКАХ СЛОВА

 

Сойдёт на нет заката алый всполох,

прольётся в сумрак тихий свет берёз.

И затомит ночной небесный полог,

пристёгнутый на пуговицы звёзд.

 

Сквозь тишину предчувствий и мерцанья

вдруг просквозит, прозрение тая,

из глубины неведомого знанья

сердечный смысл простого бытия.

 

И каждый миг, как времени иного,

несёт в себе осмысленный ответ.

Для прихожан молитвенного слова

во всём живёт открытие и свет.

 

Дмитрий МУРЗИН

 

СКОРО СКАЗОЧКА СКАЖЕТСЯ

 

Стихотворения

 

     ***

 

Какое сильное звено,

Но – выпавшее из цепочки...

Уменье свыше нам дано –

Как пропадать поодиночке.

 

По одному нас ловит стая:

Поддых - ага, по морде - хрясь,

Как бы резвяся и играя,

Но не играя, не резвясь.

 

     ***

 

Тяжела атлетика Мономаха,

Асинхронно плаванье, квёл футбол.

Проигравшего ожидает плаха.

Победителю достаётся кол.

 

Выпьем за победу, да где же кружка,

И, по ходу, нечего наливать…

Коротка дистанция, как кольчужка,

А мы ещё не начали запрягать…

 

 

      ***

 

Корейского пройдоху Пашу Ли

(таких в России более чем много)

Почти не называли по фами-

Ли-и, а звали просто Слогом.

 

Хлебнув лишок креплёного вина

Шатался как-то Паша у вокзала.

Цыганку встретил с картами, она

Ему, конечно, правду нагадала,

 

И выпадал ему казённый дом,

И ближний свет, и дальняя дорога...

Потом случилась кража, с кражей - взлом.

Поймали и закрыли Пашу Слога,

 

И получил он безусловный срок.

Английский учит, шутит понемногу:

Что раньше де, он был открытый Слог,

Ну а теперь он стал закрытым Слогом...

 

 

 

 

***

 

Жизнь началась, как положено, в три утра,

Сердце заныло (сердце – известный нытик),

Поиск таблетки, смысла, воды, добра…

Снова прилечь, затихнуть, выключить бра…

Жизнь – лженаука, мой неумелый гитик.

 

Каяться, маяться, перебирать слова,

Праздновать труса траченным валидолом…

Сдрейфив насчет «пройдут Азорские острова»,

После сорваться на торжество шутовства:

Выжечь больное сердце дурным глаголом.

 

***

 

Скоро сказочка скажется,

Только делу – каюк.

Узелочек развяжется

И клубочек – на юг.

Но богатство несметные

Разбазарят вотще

Василиса Бессмертная

И Прекрасный Кащей.

 

***

 

Пусть будет каждому по судьбе.

У вас - золотой аи,

А я промолчу и открою себе

Солёные валуи.

 

Кому-то кто-то послал ананас –

Что же – рябчиков жуй.

Нет зависти в сердце покуда у нас,

Есть солёный валуй.

 

Кому-то – свеженькие сморчки,

Кому-то – песня без слов,

А я поправляю свои очки,

Среди своих валуёв.

 

Пусть кто-то держится за дзюдо,

Но буду держаться я,

До самой последней рюмочки, до

Последнего валуя.

Станислав МИНАКОВ

 

СКВОЗЬ МУКУ НЕСОЕДИНЕНЬЯ

 

Стихотворения

 

      Волчица

                                 М. Кудимовой

Когда пространство ополчится

и горечь претворится в ночь,

грядёт тамбовская волчица  —

одна — товарищу помочь.

 

И на рассерженны просторы,

где дух возмездья не зачах,

но искорёженны которы,

глядит с решимостью в очах.

 

Гнетёт серебряные брови

и дыбит огненную шерсть,

и слово, полное любови,

в ней пробуждается как весть.

 

«Почто, безпечный мой товарищ,

ты был расслаблен, вял и снул!

Покуда тварь не отоваришь,

не размыкай железных скул!

 

Сжимай — до вражьего издоха —

любви победные клыки!»

Кровава хворая эпоха,

но лапы верные – легки.

 

Тапочки Серафима

 

Песенка

 

Протоиерею Николаю Германскому

 

Серафим по фамилии Тяпочкин

был обычный на вид серафим.

Хоть носил он обычные тапочки,

свет нездешний струился над ним.

 

Проживал он в посёлке Ракитное,

возле яблоньки, в малом дому,

и невидное небо блакитное

было видно ему одному.

 

Приближалися дали бездонные

от доселе неведанных слов,

и слетались мы, птахи бездомные,

на прокорм — к Серафиму под кров.

 

Кто старался у домика этого,

тот такую калитку открыл! —

в обиталище света всепетого,

в помаванье немыслимых крыл.

 

Не ослабились узы нисколечко

на просторе пустом и потом,

когда лёг возле храма Никольского

Cерафим под дубовым крестом.

 

В огородиках тяпают тяпочки,

я за тяпочку тоже берусь…

И хранит серафимовы тапочки

слободская засечная Русь.

 

* * *

О. И.

Свечка — тоненький цветочек, 

свечка — странный огонёк,

света надобный глоточек,

окормительный денёк,

 

рвущий тьму непрободную,

эту тягостную жуть,

эту родину родную, помрачённую не чуть,

 

эту сладкую заразу, этот морок, этот гной,

этот ад, нависший сразу над тобой и надо мной.

 

А всего-то колыханье — золотое, как слюда.

Однократное дыханье, но посланье — навсегда.

 

И сияет как ребёнок благодарный имярек…

Свечка — стойкий стебелёнок,

свечка — верный человек.

 

* * *

Сквозь муку несоединенья

мы продираемся, бойцы

подпольного соединенья,

стараясь не отдать концы.

 

Нам выдали нагрузку к счастью —

таскать разлуки кирпичи,

но эти испытанья, к счастью,
сгорают в раненой печи.

 

И ты выносишь эту ношу —

так трудный груз несёт вода —

и шепчешь: я тебя не брошу,

тебя не брошу никогда.

 

* * *

 

Дышит ветер неспешный заветный,

овевая невидимый сад.

Ходит тихо Господь безответный

посреди обезумевших стад.

 

Никакого им сада не надо

и не надо для сада рассад,

потому что рассада для ада

им отрадней, как собственно ад.

 

Потому что не кущи, а рощи

разрастаются в тёплой крови.

Потому что бездумней и проще,

и привычнее жить без любви

АВТОРЫ ИЗДАНИЯ

Алавердова Лиана

 

Алейников Владимир

 

Анищенко Михаил

 

Баранова Евгения (Джен)

 

Безденежных Марина

 

Бекишев Александр

 

Ведерникова Анна 

 

Волкова Марина

 

Гаммер Ефим

 

Горнов Григорий

 

Григорян Лев

 

Денисенко Иван

 

Долгарёва Анна (Лемерт)

 

Домрачева Ольга

 

Донсков Ингвар

 

Дмитриев Андрей

 

Джин Яна

 

Елизарова Наталья

 

Ерофеева-Тверская Валентина

 

Кальпиди Виталий

 

Кедров Константин

Коврижных Виктор

Коляда Николай

 

Кондакова Арина

 

Корнев Вячеслав

Коровин Андрей

 

Козырев Андрей

 

Коржавина Анна 

 

Куллэ Виктор

 

Купцова Лидия (Бабка Лидка)

 

Кураш Владислав

 

Курилко Алексей

 

Кузин Михаил

 

Кузнецов Николай

 

Лаврентьев Максим

 

Лященко Марина

 

Миркина Зинаида

 

Мельников Дмитрий

 

Минаков Станислав

Мурзин Дмитрий

Новикова (Нефёдова) Екатерина

 

Николаева Олеся

 

Орлова Серафима

 

Орлова Василина

Петров Александр

 

Прашкевич Геннадий

 

Прокопьев Алексей (Алёша)

Прокопьев Сергей

 

Протасов Лев

 

Пулинович Ярослава

 

Разумов Николай

 

Румянцев Дмитрий

 

Рябоконь Дмитрий

 

Садур Екатерина

 

Садур Нина

 

Сенин Игорь

 

Сергеева Анастасия

 

Симонова Дарья

 

Синельников Михаил

 

Скобло Валерий

 

Смирнов Михаил

 

Степанова Анна

 

Соснин Иван

 

Соснов Дмитрий

 

Спивак Михаил

 

Строганов Александр

 

Таран Иван

 

Телков Борис

 

Тихонов Александр

 

Токарев Алексей 

 

Трудлер Алекс

 

Улыбышева Марина

 

Улзытуев Амарсана

 

Федоровский Игорь

 

Фещенко-Скворцова Ирина

 

Хохлов Игорь

 

Цыганков Александр

 

Школьников Антон

 

Чертов Олег

 

Югай Лета

Я В СОЦСЕТЯХ

  • Иконка Facebook
  • Иконка Twitter
  • Иконка youtube

@2018 Андрей Козырев. Сайт создан при помощи Wix.com